Работа №1
Ненавязчивое бормотание старого приёмника ничуть не успокаивало, как и обстановка вокруг. На первый взгляд всё выглядит обычно: столик, диван, два потрёпанных кресла, цветы на подоконнике... И он, прикованный к нижней трубе отопления. Наручники крепкие, застегнуты плотно, ни стянуть, ни сломать. Элл пытался. До сих пор пытается. Тчетно.
Гребаные фанаты! Гребаная глушь! Он даже не знает, зачем его похитили, не говоря уже о том, кто это мог быть. Обычный певец местной группы, не очень богатый, не слишком популярный, в криминале не погрязший. Ну почему он?!
... И кто?..
"— А мы снова в эфире! И сегодняшняя тема посвящена исчезновению Элла Маккартни, любимому певцу многих наших слушателей."
Элл прислушался, не желая упустить ни крупицы информации. Его ищут!
"— По данным полиции, это уже шестой случай пропажи знаменитых людей, и, к нашему глубокому сожалению, предыдущие жертвы были найдены мёртвыми в ужасающем состоянии, со следами перенесенных жестоких пыток..."
Сердца застучало где-то в горле, а израненные руки затряслись. Нет, радиовести совсем не успокаивали, несмотря на приятный голос диктора. (Пожалуйста, пусть это будет не маньяк, а дурацкий розыгрыш друзей, или обычное похищение с целью выкупа, с этим он как-нибудь справится).
Скрип двери оборвал все мысли, и Элл задержал дыхание, вслушиваясь в тишину дома. Однако, посетитель и не думал таиться.
— Уже очнулся? Ты быстро.
Крепкое телосложение, светлые неопрятные волосы, прямые черты лица и кривая ухмылка. Вдруг вспомнилось, что похитители показывают свое лицо лишь тогда, когда не намерены отпускать своих жертв живыми.
Никогда ещё Элла так не пугали блондины, как сейчас.
— Кто?.. – просипел он в ответ и внезапно закашлялся; горло сжалось, а голос впервые подвёл певца.
— Кто я? – переспросил преступник, медленно подходя ближе. – Я Энтони Фрост, твой компаньон на следующие двое суток. Или меньше; зависит от того, сколько ты продержишься.
От снисходительного смешка 'компаньона' Маккартни бросило в дрожь. Ситуацию ухудшалась с каждой минутой. Энтони же, невозмутимо подтащив к нему тяжёлый ящик, махнул рукой.
— Выбирай: вода, огонь или электричество? Есть ещё щипцы и скальпель, но их мы оставим на сладкое. Люблю десерты.
— Зачем? Почему я? За что?
Мысли крутились вокруг этих трёх вопросов, вытесняя остальные в попытке защитить психику парня от надвигающегося кошмара. На самом деле они возникли ещё с момента пробуждения, Элл задал их, не задумываясь.
— Каждый раз одно и тоже. До чего же вы все одинаковые, 'знаменитости'. Считаете себя важнее всего, мечтаете о вечной славе и популярности, а сами для этого толком и не стараетесь. – Энтони провёл ладонью по подбородку, погрузившись в свои извращенные мысли. – В своих последних интервью ты часто говорил, что желаешь стать более известным, оставить свой след в истории. Что ж, – Похититель перешёл на проникновенный шёпот, – Спешу обрадовать: после того, что я с тобой сделаю, о тебе услышат по всей стране, и даже за её пределами.
Улыбка этого ненормального превратилась в натуральный оскал, и он потянулся к электрошокеру. Тело Элла одеревенело, даже отодвинуться от чокнутого не хватало сил.
— Н-не надо...
— Сожалею, Элл, но это необходимо, – С притворными сочувствием обратился Энтони, – в конце концов, я тоже хочу стать знаменитым и оставить свой след в истории. А чем кровавый след хуже других?
*****
"— Экстренные новости! После недели поисков было найдено тело известного певца Элла Маккартни. Зверское убийство было совершено в хижине близ центрального заповедника. По предварительным данным, убийцей является Энтони Фрост, уже разыскивающийся по обвинению в убийствах с особой жестокостью пяти человек..."
Работа №2
Осенний вечер давил на стекла сыростью и ранней темнотой. Клочья тумана, спускаясь к земле, превращали огни вечернего города в размытые пятна. В квартире было так же тоскливо, как и снаружи. Воздух стоял спертый и неподвижный, словно в запечатанной гробнице. Константин, пытаясь сбежать от этой промозглой безысходности, уставился в экран ноутбука, но спасения не нашел. Курсор мигал на чистом листе. Статья о праиндоевропейских корнях не писалась. Слова казались плоскими, мертвыми, которыми тычешь в явления, не в силах передать их суть.
Он потянулся к кружке с остывшим чаем и с отвращением отпил глоток. Горьковатая жижа идеально гармонировала с его настроением. "Слова-пустышки", – с горечью подумал он. Вся его диссертация, все его исследования, это сбор пыльных ярлыков в надежде наткнуться на жилу, на настоящий смысл. На тот самый "первоязык", где слово "огонь" не условность, а сама суть пламени, где "любовь" не абстракция, а реальная сила.
Из соседней комнаты донеслись звуки возни. Костя обернулся. В дверном проеме стояла Лика, натягивая на себя дурацкий, по его мнению, карнавальный костюм, ушки черной кошки и прикрепляемый к поясу хвост.
– Ну как? – она покрутилась перед ним, игриво изогнувшись. – Похожа на ведьминского фамильяра?
– Ты похожа на взрослую женщину, которая нарядилась кошкой для праздника, посвященного сахарной коме у детей и алкогольному отравлению у взрослых, – буркнул он, возвращаясь к своему экрану.
Лика вздохнула, и вся её игривость исчезла.
– Кость, ну хватит. Это же просто весело. Хэллоуин. Все дурачатся.
– Это не Хэллоуин, – его голос стал резким. Он снова повернулся к ней, в его глазах горели знакомые ей огоньки одержимости. – Это Самайн. Ночь, когда грань между нашим миром и иным истончалась до предела. Когда друиды разжигали священные костры, чтобы отогнать тени, а не чтобы дети в костюмах выпрашивали конфеты. Это была ночь тишины, трепета и силы. Не клоунады.
– О Господи, опять твои кельтские штудии, – Лика скрестила руки на груди. – Кость, это было тысячу лет назад! Сейчас это просто повод провести время, пообщаться. Ты последние месяцы из дома не выходил, кроме как в институт. Пойдем с нами! Аня и Миша тоже будут.
– Пообщаться, – передразнил он ее, в голосе прозвучала горечь. – Болтать эти самые "слова-пустышки"? Обсудить последний сериал? Посмеяться над глупыми мемами? Нет уж, увольте.
– А что, по-твоему, слова не для этого? – вспылила она. – Они для того, чтобы люди понимали друг друга! Чтобы делиться эмоциями, поддерживать! Они как.. как мостики между нами!
– Мостики? – Костя язвительно усмехнулся. – Или стены? Словами можно лгать, искажать, манипулировать. А они могут.. творить. Могут менять реальность. В древних текстах...
– В древних текстах много чего написано! – перебила Лика. – А в нашей реальности ты сидишь в четырех стенах, пишешь статью, которую, как ты сам говоришь, никто не прочтет, и смотришь на меня, как на предательницу, только потому, что я хочу пойти на вечеринку! Может, твои слова должны были сначала нашу реальность изменить? Нашу?
Она резко вышла из комнаты. Костя сжал кулаки. Очередной спор. Очередная ссора. Он снова был неправ. Всегда был неправ в ее глазах. Непризнанный гений, запертый в клетке быта и непонимания.
Он встал и подошел к окну. Город тонул в предпраздничных огнях. Вон там, на площади, устанавливали гигантскую светящуюся тыкву. "Пародия", – с ненавистью подумал он.
Ему нужно было куда-то деться. Вырваться из этой атмосферы упреков и собственного бессилия. Он не мог оставаться здесь, в этой квартире, пропитанной ароматом ее духов и его несбывшихся амбиций.
Наскоро надел куртку.
– Я выйду, – бросил в пространство.
Из спальни не последовало ответа.
Костя вышел на улицу. Леденящая свежесть ночи обожгла легкие. Он зашагал, не разбирая дороги, стараясь заглушить внутреннюю бурю. Ноги сами понесли его по знакомому маршруту, к старому антикварному магазинчику "Кельтский узор". Туда, где среди пыли и древностей он всегда находил каплю утешения.
Магазин был открыт. Колокольчик над дверью звякнул своим тоскливым, одиноким голосом. Внутри пахло старым деревом, кожей и чужой, давно ушедшей жизнью. За прилавком, как ожившая гравюра, сидел старик О’Нил. Он что-то чинил при свете лампы, но поднял на парня свои блеклые, но невероятно пронзительные глаза.
– Прохладный вечерок, – сказал Костя для приличия.
– И не просто вечерок, – медленно проговорил старик, не отрывая от него взгляда. – Ночь-то какая, юноша. Завтра Самайн. Завеса истончается.
Костя вздрогнул. Он не ожидал услышать это от практичного старика-антиквара.
– Вы.. знаете об этом? – не удержался он.
– Знаю, – кивнул О’Нил. – Знаю, что в такую ночь мысли становятся громче, а желания весомее. – Он отложил свою работу. – Будь осторожен с тем, что ты желаешь. Ибо желание, облеченное в слово, может быть услышано..
Он сделал паузу, и в магазине стало тихо-тихо.
– ..не теми.
Костя почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была не просто стариковская блажь. В голосе О’Нила звучала неподдельная серьезность.
– Я.. я просто посмотрю книги, – сдавленно сказал Костя.
– Как знаешь, – старик снова склонился над своей работой. – Клады, они ведь разные бывают. Самые опасные не золотые. А те, что шепчут.
Костя отошел в самый дальний угол магазина, к стеллажу с неразобранными поступлениями. Руки сами потянулись к кипе старых бумаг. И тут он увидел его. Потрепанный кожаный переплет, прошитый сухожилиями, без каких-либо опознавательных знаков. Он лежал внизу, под стопкой газет двадцатых годов, будто кто-то нарочно его спрятал. С замиранием сердца Костя потянулся к находке.
Возвращался Константин домой, зажимая под курткой свое сокровище будто вор. Порывистый ветер срывал с деревьев последние листья и швырял в лицо колкую крупу. Слова старика О’Нила отдавались в висках навязчивым, мерзким эхом: "..услышано не теми".
"Выживший из ума старик", – пытался он убедить себя, ускоряя шаг. – Детские страшилки. Он на всем мире видит печать своей пыльной лавки".
В квартире было тихо и пусто. Лика ушла. На столе лежала записка: "Ушла на вечеринку. Не жди". Выведенная почерком выдававшим раздражение. Костя смял листок и швырнул его на пол. Прекрасно. Теперь ничто не отвлечет его от изучения дневника.
Он почти с благоговением положил его на стол. При свете лампы кожа переплета казалась еще более древней, почти окаменевшей. Пальцы, дрожащие от нетерпения и волнения, с трудом развязали застежку из высохших сухожилий. Страницы были исписаны выцветшими до цвета ржавчины чернилами, текст был причудливой смесью латинского письма и таинственных огамических черточек.
С первого же взгляда стало ясно что это не просто летопись. Это были откровения мага, учебник по алхимии души и слова. Лингвист в Константине ликовал. Он достал свои словари, блокноты и погрузился в работу с одержимостью кладоискателя, стоящего на пороге сокровищницы. Часы пролетали незаметно. Шум города за окном постепенно стих, сменившись мертвой тишиной, какая бывает лишь глубокой ночью.
Вскоре он нашел то, что искал. Целый раздел был посвящен "Словам Воли". Автор по имени Кахаллан, утверждал, что в моменты, когда завеса мира редеет, надежно произнесенное слово, насыщенное истинной верой, может перешить полотно бытия. Приводились примеры. Простое слово "Aimhreas" – "Изобилие" – могло наполнить амбары. Слово "Sláinte" – "Здоровье" – исцелить раны.
Костя скептически хмыкнул, но сердце его бешено колотилось. Это было именно то, во что он верил на уровне теории. А здесь инструкция.
Его взгляд упал на фикус на подоконнике. Растение выглядело жалко, несколько побуревших листьев, чахлый, поникший стебель. Лика давно предлагала его выбросить.
"Идеальный объект для эксперимента", – подумал Костя.
Он нашел в тексте слово. Оно было сложным, многосоставным, его значение лежало где-то между "пробуждением", "расцветом" и "возвращением жизненной силы". Кахаллан предупреждал: мысль должна быть кристально чиста. Нужно не просто произнести, а увидеть результат, ощутить его, вложить в звук всю силу своего намерения.
Константин глубоко вздохнул, стараясь отогнать скепсис. Он сконцентрировался на образе здорового, зеленого, полного жизни растения. Затем, глядя на жалкие листья, он четко и ясно, со странным давлением в горле, произнес:
– Athbhlaith
Ничего не произошло. Чувство разочарования, горькое и привычное, подкатило к горлу. Конечно. Чего он ожидал? Волшебства?
Он уже хотел отодвинуть дневник, как вдруг заметил нечто краем глаза. Побег фикуса дрогнул. Он медленно, почти нехотя, выпрямился. Бледно-зеленый цвет у основания сте
стал темнеть, насыщаться. Прямо на его глазах из почки проклюнулся новый, нежный, ярко-салатовый листок. Он развернулся за считанные секунды, упругий и полный сил.
Костя отшатнулся от стола. Он смотрел на растение, не веря своим глазам. Сердце стучало где-то в висках. Это не было галлюцинацией. Фикус, еще полчаса назад бывший на пороге смерти, теперь стоял свежий, помолодевший, с двумя новыми побегами.
Пьянящий восторг захлестнул его. Он засмелся громко, истерично, одиноко в тишине квартиры. Он был прав! Прав все эти годы! Слова имели силу! Настоящую, физическую, меняющую мир силу!
Он лихорадочно начал листать дневник дальше, уже не как ученый, а как алхимик, нашедший философский камень. Он должен был испытать еще. Сейчас же.
Взгляд пал на пустую кружку. "Пусть в моей чашке будет самый ароматный кофе", – подумал он, но потом вспомнил предупреждение о чистоте мысли. Он нашел в тексте слово, означавшее "Напиток, дающий силу и бодрость духа". Он представил себе не просто растворимую бурду, а густой, черный, обжигающий эликсир с дымным ароматом.
– Deoch na Brí, – произнес он, глядя на кружку.
Воздух над керамикой задрожал, как над асфальтом в зной. И он наполнился. Без всякого источника. Наполнился темно-коричневой жидкостью, от которой поднимался густой, умопомрачительно вкусный пар. Костя осторожно отпил. Это был лучший кофе в его жизни. Он чувствовал, как живительная теплота разливается по телу, прочищая сознание.
Костя заметил, что с каждым разом сила откликалась быстрее. Для фикуса пришлось выдохнуть слово, для кофе почти прошептать. Казалось, невидимая нить между его желанием и результатом становилась короче, тоньше, словно дневник не просто учил, а впускал его в себя.
Он не знал, но чувствовал, что каждое произнесённое слово оставляло в нём едва заметный след как капля чернил в прозрачной воде. Механизм уже запустился.
И тут его взгляд упал на смятый листок с запиской Лики. Вспомнились ее слова. Вспомнился ее снисходительный тон. Горечь и обида, которые он пытался задавить восторгом открытия, вырвались наружу.
Он вспомнил о профессоре Игнатьеве, который разгромил его последнюю статью, назвав ее "дилетантской фантазией".
Ярость затуманила разум. Он нашел в дневнике раздел, который ранее старался обойти. "Слова, что сгибают волю". Он не хотел причинять вред. Нет. Просто пусть этот старый педант почувствует всю глубину своей ошибки. Пусть ему станет стыдно.
Его переполняли эмоции. Он сжал кулаки и, глядя в стену, сквозь которую якобы видел кабинет профессора, прошипел:
– Прозри. Познай свой стыд. Epiphania!
Эффект был мгновенным. На его телефон, лежавший рядом, обрушился шквал уведомлений. В научном чате института, где он состоял, было сотни непрочитанных сообщений. В центре скандала профессор Игнатьев. Он опубликовал униженное, почти паническое саморазоблачение, отзывая все свои критические замечания о работе Константина, называя свою собственную критику "некомпетентной и позорной".
У Кости перехватило дыхание. Это сработало. Сработало слишком хорошо. Это было.. жутковато.
Он нервно провел рукой по лицу. Ему нужно было успокоиться. Решить, что делать дальше. Голод скрутил желудок спазмом, от волнения он почти не ел весь день. Мысль о еде стала навязчивой.
Костя потянулся к телефону, чтобы заказать пиццу, но на полпути замер.
"Зачем?" – усмехнулся он. "У меня есть кое-что получше приложений".
Он расслабился, закрыл глаза и смакующе, в красках представил горячую пиццу: хрустящее тесто, тягучий сыр, аромат томатов и базилика. Он захотел её так, как раньше хотел признания, так, как вожделеют покоя и власти.
Он не стал искать в дневнике слово. Зачем? Он уже чувствовал, что сила теперь часть его самого.
"Приди" – мысленно приказал он.
Сила отозвалась немедленно, приятная теплота разлилась по телу. Он был счастлив. Такого ослепительного, полного контроля он не испытывал никогда.
Через несколько минут раздался звонок в дверь. Костя, все еще находясь на взводе, бросился открывать. За дверью стоял не обычный курьер. Стоял тощий мужчина в костюме клоуна. Грим был наведен небрежно, краска сползала, обнажая бледную, синеватую кожу. В руках он держал пустую коробку из-под пиццы, заляпанную бурыми пятнами.
– Заказ.. – безжизненно произнес клоун, и его губы растянулись в улыбке.
Костя остолбенел. Он смотрел на коробку, потом на лицо клоуна, в котором не было ничего человеческого.
– Г.. где пицца? – выдавил он.
– Желание.. исполнено, – монотонно ответил тот и развернулся, чтобы уйти, его движения были резкими и угловатыми как у марионетки.
Константин с силой захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, сердце его бешено колотилось. Он почувствовал запах. Не еды. Сладкий, приторный запах грима, пота и влажной земли.
Его взгляд упал на дневник, лежащий открытым на столе. Он подошел ближе. И разглядел мелкую запись внизу страницы, которую не заметил прежде, увлеченный могуществом:
"Сила сия дитя воли и чада хаоса. Она внемлет не устам, но душе. Бойся темных дум своих, ибо они обретут плоть прежде светлых. И плата за сие деянье лишь предстоит".
Костя медленно опустился на стул. Первая волна эйфории окончательно схлынула, сменившись леденящим, растущим ужасом. Он смотрел на свой фикус-чудо, на телефон с униженным профессором, на дверь, за которой только что стоял кошмар.
Он не просто нашел клад. Он выпустил джинна из бутылки. И теперь предстояло узнать, какую цену попросит его новая сила.
Предупреждение в дневнике жгло его сознание. "Плата лишь предстоит". Костя метнулся к окну. Туман сгустился до состояния молочной кисели поглотив город. Улицы были пусты. В тишине стоял особый гул, который бывает лишь в самые глухие предрассветные часы. Час, когда, по поверьям, засыпает даже смерть.
Он почувствовал это кожей, та самая "ночь, когда завеса рвется". Сила, текущая через него, была уже не теплой и живительной. Она стала тяжелой и липкой как патока. Она требовала выхода. Мысли о Лике, об их ссоре, о ее насмешках вертелись в голове, смешиваясь с восторгом от могущества и леденящим страхом.
"Нет, – пытался он убедить себя. – Нужно остановиться. Сжечь дневник. Забыть".
Но он уже был наркоманом, получившим свою первую дозу. Мысль о том, чтобы отказаться от этой силы, была невыносимее страха. Дневник словно притягивал его взгляд, а страницы шелестели сами собой, открываясь на разделе о Великом Ритуале. Слова "плата лишь предстоит" больше не пугали. Они стали обещанием. Он уже взял, теперь оставалось только дождаться счёта. Или, быть может, самому назначить цену. Кахаллан писал, что в пик Самайна можно изменить саму ткань своей судьбы. Наложить на реальность новое Слово, которое станет законом.
Он будет осторожен. Он только исправит главное свое несчастье. Он произнесет слова, желание, которое сделает его по-настоящему счастливым. Раз и навсегда.
Он зажег свечи, расставленные по кругу. Пламя колыхалось, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени. Воздух сгустился, им стало трудно дышать. Он начал читать древние слова подготовки, и каждый слог отдавался болью в висках, будто его мозг был перегружен.
И тут дверь резко открылась. На пороге стояла Лика. Она смотрела на свечи, на открытый дневник, на его бледное, искаженное одержимостью лицо.
– Костя.. Господи, что ты творишь? – ее голос был сдавленным от ужаса. – Остановись! Это безумие!
– Ты ничего не понимаешь! – прошипел он. – Я нашел источник! Я сейчас все исправлю! Мы будем счастливы!
– Счастливы? – она сделала шаг вперед, ее лицо исказилось от смеси страха и жалости. – Посмотри на себя! Ты похож на сумасшедшего! Это какая-то черная магия? Остановись, пока не поздно!
Она потянулась к нему, чтобы схватить за руку, столкнуть с этого безумного круга.
И в этот момент что-то в Косте щелкнуло. Весь его гнев, вся обида, вся годами копившаяся невостребованность вырвались наружу. Ее страх, ее непонимание, это была последняя капля. Она была частью этого старого, неправильного мира, который он сейчас сломает и пересоберет.
– МОЛЧИ! – закричал он и Лику отбросило к стене, будто невидимым кулаком. Она ударилась головой и затихла, глядя на него расширенными от шока глазами.
Это была точка невозврата. Больше никаких полумер. Только полная победа.
Костя вскинул голову, его глаза закатились, он больше не видел комнаты. Он видел лишь потоки силы, текущие через него. Он вложил в свой приказ всю ярость, всю боль, всю отчаянную надежду.
– СЛУШАЙТЕ МЕНЯ, ТЕМНЫЕ СИЛЫ ЭТОЙ НОЧИ! – его голос гремел, заставляя вибрировать стекла в окнах. – ОТНЫНЕ Я ОБЛАДАЮ ИСТИННЫМ, НЕЗЫБЛЕМЫМ СЧАСТЬЕМ! МОЕ СЛОВО ЗАКОН! БОГАТСТВО МИРА ТЕЧЕТ КО МНЕ РЕКОЙ!
Он произнес последнее, ключевое слово из ритуала. Слово, которое должно было скрепить заклятье.
– MARSINABHEITH!
Наступила тишина. Свечи погасли разом. Лика, прижавшись к стене, беззвучно плакала.
И тогда раздался звонок в дверь. Один-единственный, металлический и безжизненный.
Костя, тяжело дыша, подошел и распахнул дверь.
Никого. Только старый, обитый железом сундук. Он был мокрый, облепленный комьями холодной, темной земли, словно его только что выкопали из могилы. С усилием он втащил сундук в квартиру. Крышка откинулась с громким скрипом. Внутри.. Он ахнул. Золото. Монеты, украшения, слитки. Настоящее богатство, о котором он только что кричал.
Но эйфории не было. От сундука исходил леденящий холод и сладкий, тленный запах, что был от клоуна. Золото было тусклым, почти черным.
Лика медленно поднялась.
– Кость.. Что это?
– Это.. наше счастье, – попытался он сказать, но слова застряли в горле.
Она сделала шаг к сундуку, протянула руку, чтобы дотронуться до него. И в этот момент тени в углах комнаты зашевелились. Они вытягивались из тьмы как смола. Бледные, вытянутые силуэты без глаз, без ртов, лишь впадины и щели. Их шепот был похож на скрип веток по стеклу и жужжание насекомых.
"Слово дано... Слово принято... Желание исполнено..."
Один из них, самый высокий, бесшумно скользнул к Лике. Он не касался ее, но она вдруг замерла, ее рука так и осталась протянутой к сундуку. Выражение медленного, бездонного ужаза застыло на ее лице, а затем стерлось. Ее глаза стали пустыми как у куклы.
– Лика! – закричал Костя.
Он бросился к ней, но другой теневой силуэт преградил ему путь. Шепот стал громче, язвительнее.
"Ты взял... Теперь отдай... Каждому слову свою цену. За желание плата. Счастье за радость. Богатство за жизнь. Закон за волю".
– Что вы с ней сделали?! – недоумевал Костя.
"Ничего. Она плата. Ее радость, ее тепло, ее смех.. все то, что ты назвал своим счастьем. Ее воля, что ты сломал своим словом.. все это монеты в твоем сундуке".
Сущность указала бледным псевдоподобием руки на Лику. И тут Костя увидел это.
Кожа на ее запястье начала медленно сходить. Не слезать, а именно сходить, как жидкая пленка, обнажая мокрые, алые мышцы и белые кости. Эти обнаженные ткани начали темнеть, чернеть. Она медленно, неотвратимо превращалась в одну из монет из сундука. Процесс был мерзким, неестественным. Это была не смерть, это была инкорпорация в мертвую материю, в плату за его желание.
– НЕТ! – завопил Константин. – Я ОТКАЗЫВАЮСЬ! ЗАБЕРИТЕ ВСЕ ОБРАТНО! Я БЕРУ СВОИ СЛОВА НАЗАД!
Тени зашипели, и их шепот стал оглушительным.
"Слова, однажды выпущенные, не возвращаются. Их можно только уравновесить".
Костя в отчаянии смотрел как уродливое преображение ползет вверх по руке Лики. Он обнял ее, прижался к ее холодной щеке. Он все понял. Последнюю истину, которую он не мог увидеть в своем ослеплении. Единственное слово, которое имеет настоящую, преображающую силу, не эгоистичное, а жертвенное. Слово, идущее от сердца. Слово, которое является полной противоположностью всему, что он только что натворил.
Он закрыл глаза, вложив в срывающийся шепот всю свою настоящую, невыдуманную любовь, все раскаяние и всю надежду.
– Я желаю тебе твоего собственного счастья.. Даже если его источником буду не я. Будь свободна. Будь жива.. íobairt mé!
Ослепительная вспышка света озарила комнату. Тени с визгом отступили, рассыпаясь в прах. Сундук с оглушительным грохотом захлопнулся и начал стремительно темнеть, превращаясь в груду ржавого лома и гнилого дерева.
Костя почувствовал, как по щеке Лики проходит судорога. Ледяной металл с ее руки начал отступать, кожа возвращалась розовая и живая. Она глубоко, с хрипом вдохнула, и в ее глазах появилось сознание. Слезы хлынули из них ручьями.
– Мне снился страшный сон, – прошептала она.
Костя прижал ее к себе.
Первые лучи утра бессильно упирались в запыленное окно. Они не несли с собой тепла, лишь подсвечивали разруху, оставшуюся после ночи. На полу лежали огарки свечей как черные струпья на паркете. У двери дымилась груда тлена, все что осталось от сундука, пахнущее гнилой древесиной и остывшим пеплом.
Костя сидел на полу, прислонившись к стене, и не выпускал Лику из объятий. Она вся дрожала и прятала лицо у него на груди. Ее плач был беззвучным, истощающим. Он молча гладил ее по волосам, и это простое движение отнимало последние силы. Внутри была выжженная пустыня.
– Они.. они ушли? – наконец прошептала она не поднимая головы.
– Ушли, ‐ хрипло ответил Костя. Его горло болело, будто он наглотался битого стекла. – Все кончено.
Он помог ей подняться, и они, как сомнамбулы, побрели в спальню. Костя уложил ее в кровать, укутал одеялом. Она схватила его за руку.
– Не уходи.
– Я никуда не уйду.
Он сел рядом на край кровати, не в силах лечь. Его взгляд блуждал по комнате, выискивая следы кошмара. Тени были обычными тенями. Воздух спертым и затхлым, но это был знакомый, бытовой запах их дома, а не сладкий смрад тлена.
Он думал о цене. Он отдал свое мнимое счастье, свое богатство, свою иллюзию контроля. И получил взамен что? Пустоту? Нет. Нечто большее. Острую, режущую ясность. Он смотрел на спящую теперь Лику, на ее разметанные по подушке волосы, на следы слез на щеках, и понимал, вот оно. Единственное, что имеет значение.
Он просидел так несколько часов, пока город за окном окончательно не проснулся. С улицы донеслись звуки машин, голоса, обычная, будничная жизнь, которой больше не казалась ему плоской и пресной.
Лика проснулась от его прикосновения. Он принес ей стакан воды.
– Что это было?
Он опустил голову.
– Я нашел дневник. Древний. В нем были слова, настоящие слова. Они могли все менять. И я.. я возомнил себя богом. Я хотел сделать нас счастливыми. А вместо этого чуть не уничтожил тебя. Прости меня.
– Ты сказал им.. пожелал мне счастья без тебя, – тихо проговорила она, глядя куда-то в пространство. – Это спасло меня.
Он только кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Они молчали долго. Разруха в гостиной была немым укором. Наконец, Костя поднялся.
– Я приберусь.
Он подошел к столу, где все еще лежал дневник Кахаллана, с отвращением взял его. Не задумываясь, не сомневаясь, Костя пошел на кухню, сунул дневник в раковину и поджег его. Огонь жадно охватил страницы, чернила вскипали, испуская едкий, горький дым. Он смотрел, как горит его клад, его проклятие, его искушение. И чувствовал, как с каждым сгоревшим листом с его души спадает тяжесть.
Через несколько дней жизнь потихоньку начала возвращаться в колею. Они не говорили о случившемся. Слишком свежи были раны. Но в их молчаливых взглядах, в осторожных прикосновениях было что-то новое, хрупкое понимание и невысказанная благодарность за то, что остались живы и вместе.
Как-то раз Костя проходил мимо антикварного магазина. Дверь была закрыта, на ней висела табличка "Закрыто на неопределенный срок". Костя на мгновение замер, глядя на свое отражение в пыльном стекле. Он хотел поговорить со стариком, спросить.. но, возможно, это было к лучшему. Некоторые двери лучше не открывать снова.
Он повернулся, чтобы уйти, и его взгляд упал на витрину. Среди безделушек стоял фикус. Тот, который он оживил в ту ночь. Тот, что он накануне выставил за дверь, не в силах больше на него смотреть. Растение было все так же зелено и свежо, его листья лоснились на осеннем солнце. На нем расцвел алый бутон. Его цвет был неестественно глубоким, кроваво-красным. И лепестки его были странной, мясистой фактуры, больше напоминая не растительную ткань, а что-то иное.
И тут, стоя на тихой улице, сквозь стекло витрины, Косте почудилось, что бутон шевельнулся. Словно тихо пульсирует. И до него донесся едва уловимый звук. Это был слабый, едва различимый шепот. Костя застыл, сердце его на мгновение замерло. Он вглядывался в цветок, пытаясь понять, не померещилось ли ему. Шепот стих. Все было тихо.
Он медленно выдохнул, повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Он шел к дому, к Лике, к их настоящей жизни. Но в глубине души он знал, хоть дневник сгорел, но следы его остались. И фикус, который он когда-то оживил первым словом, первым своим желанием, теперь цвел в чужой витрине, будто ждал своего часа. Он знал, что дверь, однажды открытую, никогда не захлопнуть до конца. Тень Самайна будет всегда маячить на краю его зрения.
Но сейчас ему было все равно. У него был другой путь. Простой, человеческий, лишенный чудес и ужасов. И он был готов идти по нему, держа за руку самое большое свое счастье, которое он едва не погубил одним неверным словом.
Дуэль открыта пять дней для читательского голосования. Голосовать могут все желающие.
1. Один читатель — один пост, содержащий голос (можно с комментариями)
2. Все иное будет удаляться — дискутируйте, пожалуйста, в топике «Библиотека».
Работа #2, однозначно понравилась мне, делитантке, больше, чем работа #1.
Пускай автор первой работы меня простит...
#2- более ёмкая и полная, с понятным началом, серединой и концовкой.
#1- выглядит, как будто, часть текста вырвали из чего-то большего, с непонятной концовкой.
1.
Я ждал от этой дуэли сильно большего
Но первая работа оказалась слишком короткой и предсказуемой, будто её правда вырвали из контекста рассказа или книги. Особо нечего оценивать по содержанию. Диалог я бы назвал чистым клише, наверное все уже много много раз видели подобные разговоры и пробуждения ГГ связанным в подвале.
2.
В целом неплохо. Есть мелкие погрешности за которые не буду цепляться. По атмосфере напоминает старые американские ужастики. Наверное из всего мне не нравится только, что всё так линейно и Лика как персонаж просто исполняет функцию жертвы обстоятельств. Не особо ощущается её ценность для ГГ, можно было каких-нибудь флешбеков милых впихнуть или сосредоточить сюжет на их отношениях всё таки, раз чуть в том что она его главное счастье.
Голос за работу 2
Ну тут Романистке ужасы не особо удались, затупилось перо. А может, это Волчице захотелось в ужасы поиграть неумело. Мы никогда не узнаем, что да как! Кто из прекрасных дам особенно отличился, у кого пальцы стёрлись от стирки и клавы, а кто просидел весь вечер в духовных наручниках. Кто из них был столь многословен, и зачем, а другой зачем был так небрежен, хотя и мог бы иначе. И о чём думал при этом автор, когда в первом случае писал банальщину, а во втором случае столь очень огромную историю в рядовую дуэль - ничего этого мы никогда не узнаем и не поймём. По крайней мере я. А я ведь хотел изначально проголосовать чисто за краткость, но рука не поднимается. Плюс всё равно конкуренции не выйдет. Чтобы не ярить богиню краткости окончательно - на этом свои 'комментарии' закончу. Голос за 2.
Работа номер 1
Американский детектив,чуть напомнило.
До Чейза далеко.
Но,читается без усилий.
Смысл понятен,-
Когда я тебя убью,ты станешь
знаменит.
Твои альбомы прыгнут по продажам.
Не продюсер ,ли этот убийца?
Идея ясна.
Мне было легко читать.
Работа 2
Одна из работ,мнтересных и грамотных.
Но много трагизма и нмного затянуто,может,это мое восприятие неправильное.
Мало динамики.
Но идея ясна
Краткость-сестра таланта.
Отсекай воду от основы.
Мой голос ничья
Впервые соглашусь с Саней. Нет тут победителя, ничья
Победа Романистка (Работа №2)
Эльты начислены
39 
39 
39
1
Дуэль №52 ▄▀ ▀▄
VS 
Романистка
стал темнеть, насыщаться. Прямо на его глазах из почки проклюнулся новый, нежный, ярко-салатовый листок. Он развернулся за считанные секунды, упругий и полный сил.
Но первая работа оказалась слишком короткой и предсказуемой, будто её правда вырвали из контекста рассказа или книги. Особо нечего оценивать по содержанию. Диалог я бы назвал чистым клише, наверное все уже много много раз видели подобные разговоры и пробуждения ГГ связанным в подвале.
Назад к топикам
Мой Герой
Главная
20 | 
22
