Работа №1
Храни свет
Это Рождество должно было стать самым паршивым в моей жизни. Не то чтобы предыдущие были шедеврами семейной идиллии, но в этом году родители решили устроить новую традицию, романтический круиз по Карибам. А меня, семнадцатилетнего, сослали к тетушке Бетти. В сонный городок Фрост-Вью, где самое интересное это смотреть, как в супермаркете выгружают молоко.
Все здесь двигалось под невидимый маятник: ровно в семь утра скрип калитки мистера Андерсона выходящего за газетой. В пять вечера, с точностью швейцарского механизма, глухой щелчок замка в дверях публичной библиотеки, закрывшейся на ночь. А тетя Бетти ровно в девять, досмотрев очередную серию, выключала свет в гостиной и дом погружался в тишину. Это была не просто скука. Это было растворение в устоявшемся, вечном распорядке, против которого мое подростковое "я" бунтовало каждой клеткой. Кажется, даже снег здесь падал не для радости, а для того, чтобы окончательно похоронить под собой любые надежды на чудо.
Канун Рождества. Я барабанил пальцами по подоконнику, наблюдая, как одинокая машина медленно проплывает по главной улице, уже застеленной белым, безжизненным ковром.
– Ложись спать, Крис, — донесся из кресла голос тети Бетти. – Утро вечера мудренее.
Она говорила так, будто утро несло в себе какую-то тайну, а не просто очередную порцию овсянки и прогулку до почты.
Когда ее ровное дыхание окончательно слилось с монотонным тиканьем старинных часов, я осторожно поднялся на чердак. Не в погоне за приключениями, а от беспросветной скуки. Среди коробок с елочными игрушками и старых учебников по геометрии я наткнулся на потертый армейский рюкзак. Внутри, отдельно от консервных банок "на черный день", лежал туго перетянутый сверток, обернутый в прорезиненную ткань.
Развернув его, я увидел нечто, напоминающее старинную гравюру. "Фрост-Вью и окрестности", – гласила витиеватая подпись в углу. Но это был не мой Фрост-Вью. От Старой мельницы на севере до Заброшенных карьеров на юге поверх знакомых улочек и домов, были нанесены десятки крошечных, изящных значков похожих на горящие свечи. Каждая была подписана аккуратным каллиграфическим почерком: "Первая снежинка на ресницах Ванессы Бейкер, 1987", "Возвращение Луиса Ховарда с войны, 1945", "Общий смех на кухне семьи Барнс во время отключения электричества, 1999". В самом низу, выцветшими чернилами, было выведено: "Карта невидимых огней. Горит, пока сердце помнит. Защищай свет".
Я усмехнулся. Дядя Ричард, тетин муж, который, по слухам, коллекционировал бабочек и верил в НЛО, видимо, был тем еще выдумщиком. Я уже собирался свернуть пергамент, когда мой взгляд упал на значок у Старой мельницы. Он не просто был нарисован. Он светился мягким, медовым светом. Я замер. Свечение дрогнуло, померкло и погасло, будто кто-то задул восковую свечу на другом конце города. И в ту же секунду завывание ветра за окном, до этого монотонное и гулкое, резко прекратилось. Воцарилась абсолютная тишина.
Это не было страшно. Страх был бы простой и понятной реакцией. Это было приглашением. Немой тягой к тому месту, где только что угас свет.
И тут инерция реальности нанесла ответный удар. Я стоял на чердаке, зажав в ладонях теплеющий пергамент, а в голове пронеслись трезвые, едкие мысли: "Ты сейчас серьезно? Зимой? К заброшенной мельнице? Из-за какого-то старого листа, который, скорее всего, просто поблёскивает из-за сырости?". Внутренний голос звучал как голос отца, прагматичный и насмешливый. Он предлагал логичный сценарий, свернуть карту, спуститься на кухню, налить себе какао и признать, что одиночество и тёткины рассказы о покойном муже свели тебя с ума. Это было безопасно. Это было разумно.
Но под этой рациональной накипью клокотало дикое, настырное любопытство. Оно было похоже на зуд в кончиках пальцев. "А что, если это настоящее? Не чья-то старая шутка, не моя фантазия, а нечто настоящее, спрятанное ото всех? Что, если этот угасший свет ждал именно меня?" Это было чувство долга, которого я никогда прежде не испытывал. Будто я, сам того не зная, стал шестерёнкой в огромном, невидимом механизме, и его работа только что дала сбой. Если я сейчас отвернусь и пойду пить какао, то не просто проигнорирую странную картинку. Я предам что-то настоящее. Предам этот город, тётю Бетти, память о её муже.. и хрупкую надежду, что только что вспыхнула во мне самом. Мысль о том, чтобы оставить этот огонёк умирать в одиночестве, была невыносимее, чем мысль выйти на мороз.
Разрезел этот внутренний спор внезапный, физический толчок от карты, она будто коротко и горячо ударила током в ладонь. Всё. Вопросов больше не было. Выбор сделан.
Я спустился вниз, как во сне, натянул куртку и выскользнул в ночь. Мороз обжёг, он бил в лицо, резал щёки, но карта, засунутая за пазуху, излучала странное, обнадеживающее тепло. Я бежал не думая, не выбирая дорогу. Ноги сами несли меня к Старой мельнице.
Значок там был темным. Не малейшего отсвета. Но когда я уже готов был сжаться от безнадежности, уголком глаза я заметил другое. В переулке за библиотекой, где всегда пахло кофе и старой бумагой, пульсировал новый, тревожный свет. Я рванул туда. В узком проходе, прислонившись к кирпичной стене, стоял мистер Кэмпбелл, наш библиотекарь, человек-энциклопедия в очках с толстыми линзами. Но сейчас он выглядел не как хранитель знаний, а как загнанный зверь. В его руках, в тонких перчатках с отрезанными пальцами, он сжимал холодный латунный подсвечник. Вокруг него, в воздухе, словно растворяясь, танцевала слабая золотая дымка, последний след угасающего огня.
– Ты видишь ее? – выдохнул он. В его глазах не было вопроса, лишь отчаянное узнавание.
– Там.. у мельницы.. погасло, – пробормотал я, задыхаясь от бега.
– Конечно, погасло, – сказал мистер Кэмпбелл, и его плечи сгорбились, будто по невидимой тяжестью. – Старик Эванс умер сегодня днем. Он пятьдесят лет каждое Рождество зажигал фонарь у мельницы в память о своем брате. Теперь некому. И свет памяти угас.
Он оторвал взгляд от пустого подсвечника и посмотрел на меня взглядом, который видел не школьника на побегушках, а единственного свидетеля происходящего.
– Ты понимаешь, что держишь в руках, Крис? Это не карта города. Это карта нашей общей души. Нашего рождественского чуда. Каждый огонек это не просто событие. Это якорь. Воспоминание, настолько несыщенное чувством: радостью, благодарностью, тоской, любовью, что оно прожгло ткань обыденности. Они, как маяки, удерживают саму возможность чуда в этом месте. И когда такой огонь гаснет.. что-то от нас самих гаснет вместе с ним.
Он сухо кашлянул.
– Я Хранитель. Последний в этом поколении кто помнит обряд. Мы следим. Мы приходим туда, где воспоминание начинает меркнуть. И мы.. подливаем масло. В лампады души.
Он сжал пустой подсвечник, как будто пытался удержать в ладонях то, что уже исчезло.
– Но нас осталось меньше, чем пальцев на одной руке. Люди больше не смотрят в прошлое. Они смотрят в экраны. В свои телефоны, телевизоры, в бесконечные огни, которые не греют, не помнят, не любят. А настоящие огни, те, что живут в сердцах, гаснут. Один за другим.
Он сделал паузу. Взглянул на золотую дымку, таившуюся в воздухе, последний вздох света.
– И когда погаснет последний, Рождество в Фрост-Вью станет просто выходным днем между двадцать четвертым и двадцать шестым декабря. Просто морозом и тишиной. Пустотой под снегом.
Он протянул мне подсвечник. Латунь была ледяной. Его руки тряслись, но не от холода, а от бессилия.
– Я не успеваю. Мои старые ноги.. Мне нужны часы, чтобы дойти. А у нас минуты. Должны остаться хотя бы три ключевых Огня-Якоря расположенные в сердце города, на его окраине и в доме самого Хранителя. Если они сохранят пламя, то смогут зажечь остальные, как одна искра способна раздуть целый костёр. Первый: "Первый танец Бетти и Ричарда". Он в "Забытой мелодии". Там огонь уже на грани. Беги!
"Забытая мелодия" полуразрушенное одноэтажное здание в центре городка, где когда-то кипела жизнь. Теперь его окна были зияющими черными дырами. Я подбежал и сердце сжалось, значок на карте едва тлел, тонкая нить света готовая оборваться. Вокруг самого здания висела сероватая пелена.
Дверь открылась с надломленным скрипом. Внутри не было ни света, ни звука. Но в центре пустого зала, на пыльном полу, мерцало призрачное, дрожащее видение, силуэты двух людей, обнявшихся в танце. Они были прозрачны, как дым, и абсолютно беззвучны. Они двигались в такт музыке, которую никто не слышал. Их тени касались друг друга и в этом прикосновении была вся сила воспоминания: хрупкая, тёплая, живая.
Я замер, боясь нарушить молчание. Боясь, что даже дыхание может стать тем самым ветром, который задует последний отголосок памяти. Тогда мой взгляд скользнул вверх к сцене. К разбитому роялю с откинутой крышкой, покрытой пылью и паутиной. И там, среди обломков прошлого, сидела рыжая кошка, та что всегда дремала на крыльце почты. Она вылизывала лапу с такой невозмутимостью, будто наблюдала за концом света, но не считала нужным прерывать уход за шерстью.
– Опоздал бы еще на пять минут и пришлось бы выуживать это из пепла памяти, – произнесла она, не отрываясь от лапы. Голос бархатный, с хрипотцой, как у джазовой певицы. – А это, между прочем, чертовски энергозатратно.
Я отшатнулся, ударившись спиной о дверной косяк.
– Ты.. Ты можешь говорить?!
– В присутствии активной Карты и в зоне угасающего Огня, безусловно, полный комплект функций, – она наконец подняла на меня свои изумрудные глаза. – Зови меня Венди. Я фамильяр. Ну, временный. По срочному контракту.
Она фыркнула, будто сама смеялась над абсурдом ситуации.
– Мистер Кэмпбелл со своим артритом не самый проворный Хранитель. А тут нужна скорость. Ты теперь носитель Карты. Значит, работаем вместе. Этот огонёк, – она махнула хвостом в сторону силуэтов. – Это не просто воспоминание. Это фундамент. Первый танец твоей тети Бетти и дяди Ричарда. Под "Jingle Bell Rock".
Она спрыгнула со сцены и обошла силуэты, не отрывая от них взгляд.
– Думаешь это просто вечер? Музыка? Смех? Нет. Это момент, когда два одиноких сердца впервые почувствовали: я не один. И этот огонёк не картинка. Он нить. Связывает прошлое твоей тёти с её настоящим. Если он погаснет.. Она не просто забудет. Она станет другой. Более холодной. Более одинокой. Как будто в её душе навсегда пропадет то, что когда-то делало её живой. Понимаешь?
– Нет! – вырвалось у меня. – Я не понимаю! Как я могу его зажечь? Я не волшебник!
– Ты свидетель, – строго сказала Венди, грациозно подойдя ко мне. – Карта выбрала тебя, потому что ты умеешь колдовать, а потому что ты видишь. Теперь нужно прочувствовать. Возьми карту. Смотри на силуэты. И вспоминай. Вспоминай запах духов тети Бетти, который до сих пор стоит в ее гардеробе. Вспоминай ее смех, когда она показывала фотографию в альбоме. Вспоминай ее глаза, которые светятся, когда она говорит о Ричарде. Впусти это в себя!
Я зажмурился, вцепившись в теплеющий пергамент. Я представлял не абстрактную пару, а тетю Бетти молодой, с блестящими глазами, в платье с пышной юбкой, которая кружилась при каждом повороте. Дядю Ричарда, неуклюжего в новом костюме, но с такой тёплой улыбкой, что от неё щемило даже в памяти. Громкую, дурацкую музыку, смех, хрустальный звон бокалов. Запах пунша, корицы, воска. И тепло той ночи, которое, оказывается, никогда не исчезало. Оно просто ждало. Я представлял это так ярко, так физически, что у меня перехватило дыхание. И когда я открыл глаза, призрачные силуэты обрели цвет, плоть. На щеке Бетти проступил румянец, на лацкане Ричарда заблестела бутоньерка. Тишину разрезали первые такты знакомой мелодии. А в углу зала, на разбитом столике, сама собой зажглась маленькая восковая свеча. Пламя тёплое, живое, устойчивое. Оно чуть дрогнуло и загорелось еще сильнее.
– Ну вот, – удовлетворенно мурлыкнула Венди, глядя на огонёк. – Не так уж и плохо для новичка. Но рассла
ся рано. Следующий Огонь на Вороньем холме, у подножия Большой Ели. Он периферийный. Держит границу. И он в беде.
Мы выскочили на улицу. Снег больше не хлестал в лицо как раньше. Теперь он мягко падал. Наши шаги тонули в белом покрывале. Ветер стих и даже ночь, казалось, затаила дыхание.
На окраине, у самого леса, возвышался Вороний холм. На нём Большая Ель, когда-то величественная, теперь измождённая, в инее, с обломанными ветвями, как будто сама несла на себе чужую тяжесть. Подход к ней преграждала хлипкая, но неестественно густая изгородь из сухих колючих кустов. Она будто выросла сама по себе, сгустилась из тьмы, будто живая, будто хотела защитить или запретить вход.
– Тяжёлая ноша, – пояснила Венди, остановившись. Её уши нервно дёрнулись. – Огонь здесь не про счастье. А про искупление. Про то, что не сказано. Про то, что не прощено. И он захлебывается.
Мы с трудом пролезли сквозь колючки. Они цеплялись за куртку, за рукава, как навязчивые мысли. У подножия ели, обхватив колени руками, сидела Дана. Девочка из дома по соседству, всегда такая улыбчивая и беззаботная, сейчас рыдала, не скрывая, с надрывом. В ее руках блестели осколки стеклянного ангела.
– Он.. он бабушкин.. последнее, что.. – всхлипы прерывали слова. – Хотела его повесить сюда, как она.. и уронила..
Значок на карте здесь не просто мерцал. Он будто бился в агонии, пульсируя неровно и болезненно. Тьма вокруг была гуще, чем где бы то ни было.
– Это горе, – прошептала Венди. – Неоформленное, свежее. Оно не хочет уходить. И если его не направить, оно превратится в пустое сожаление. А сожаление это тень, которая гасит свет.
Этот огонь не про праздник. Он про долг. Про любовь, которую не успели выразить. Про руки, которые больше не погладят по голове. Если мы не поможем ей вспомнить не потерю, а того, ради кого ангел был важен.. Огонь обратится в пепел. А вместе с ним исчезнет и эта граница, между живыми и памятью, между прошлым и настоящим, между нами и тем, что нас делает людьми.
Я подошел и опустился рядом на корточки.
– Дана, – сказал я мягко. – Я.. я сегодня тоже кое-что сломал. Не вещь, а, кажется, надежду. Тетя Бетти смотрела на меня так, будто я отменил Рождество. – Я сделал паузу, глядя на осколки в её руках. – Знаешь, что мне однажды сказали? Самые ценные вещи иногда ломаются не для того, чтобы мы плакали, а для того, чтобы мы научились их собирать заново. Пусть и по-другому.
Она подняла на меня заплаканные глаза.
– Его не собрать.. Это же стекло..
– А почему нет? – вмешалась Венди, бесшумно проскользнув между нами.
Дана резко дернула головой, всматриваясь в темноту, откуда раздался голос. Когда ее взгляд упал на кошку, глаза девочки округлились, а слезы на миг перестали течь, вытесненные немым изумлением. Её рот приоткрылся.
– У вас, двуногих, есть суперклей и терпение. А у меня, – она гордо выпрямилась, – есть идеальная моторика лап и стратегическое мышление. Значит беремся за работу. Собираем историю.
Дана медленно перевела взгляд с кошки на меня, ища подтверждения безумию. Я лишь беспомощно пожал плечами и кивнул в сторону Венди, как бы говоря: "Да, она говорит. Давай, просто примем это".
И это было сюрреалистично до мурашек: Мы с Даной на коленях в снегу, под пристальным взглядом рыжей кошки, которая руководила операцией ("Левее! Нет, этот осколок сюда! Точнее! Аккуратнее! Дышите реже!"
, кропотливо склеивали хрупкого ангела. Он получился странным, со швом через все лицо, чуть кривой, собранный как мозаика, но целый. И когда Дана, вытирая щеку, осторожно повесила его на нижнюю ветку, произошло чудо. Мягкое, теплое сияние разлилось от ангела по всей ели. Снег на ее ветках заискрился миллиардом бриллиантов, а на самой верхушке зажглась вторая свеча.
– Он теперь даже лучше, – прошептала Дана. – Потому что у него есть история.
Я кивнул, чувствуя странную гордость. Мы сделали это.
Оставался последний Огонь. И карта, будто ставшая уже частью моей нервной системы, вела нас назад, прямо в сердце спящего дома, в гостиную тети Бетти. Дом Хранителя. Но дядя Ричард умер. Значит..
Мы влетели в дом. Тетя Бетти дремала в своем кресле, на коленях альбом с фотографиями. Огонь в камине догорал последними угольками, оставляя после себя лишь горстку холодного пепла. Карта в моей руке пылала, будто раскаленная пластина. И тут все пазлы сложились.
Дядя Ричард был Хранителем. После его смерти эта роль по праву памяти и любви перешла к тете Бетти. Но она, сломленная горем, похоронила этот дар вместе с ним, наглухо заблокировала его в глубине своей души. Она продолжала хранить старые воспоминания, как музейный смотритель, но перестала создавать новые якоря. Её личный Огонь, живой огонь её собственного настоящего медленно затухал. И без этого внутреннего пламени, без сердца системы, вся хрупкая конструкция рождественской души Фрост-Вью трещала по швам и грозила рухнуть в ледяную пустоту. Задача была не в том, чтобы найти спрятанную свечу. Нужно было заново разжечь очаг.
Я осторожно разбудил ее.
– Тетя Бетти, – сказал я, и голос мой прозвучал с непривычной твердостью. – Мне.. мне приснился дядя Ричард. Он сказал, что ему ужасно хочется имбирных пряников. Твоих.
Она смотрела на меня сквозь сонную дымку, и в ее глазах что-то мелькнуло, что-то живое.. удивление, а потом легкая улыбка.
– Пряников? – прошептала она. – Ну, если Ричард просит.. Придется вставать, а то придет и будет ворчать, что я его голодным держу.
Мы пошли на кухню. Она достала старую поваренную книгу с закладками. Я насыпал муку на стол горкой. Она вбила в нее яйца, и в этот момент улыбнулась шире.
– Знаешь, он всегда лез в тесто.
– Даже когда ты говорила не трогать?
– Особенно тогда, – впервые за долгое время я услышал её смех. – И успевал съесть часть сырого теста, пока не выгонишь с кухни.
Мы лепили кривых человечков и звезды, больше похожие на кометы. Одного ангела с неровными крыльями, как у того, что теперь висел на ёлке.
Венди устроилась на стуле, свернувшись калачиком и тихонько мурлыкала.
Я смотрел на тётю, как она посыпала пряники сахарной пудрой и в луче света от окна, увидел как блестят её глаза. Не от слёз. От того, что давно ушло и только что вернулось.
Дом наполнился ароматами: корицы, мёда, имбиря, а вместе с ними и гулом жизни, скрипом стула, стуком скалки, негромким смехом и нашими голосами. Это было сиюминутное, несовершенное и оттого такое настоящее счастье.
И когда первый противень с румяными, золотистыми пряниками вынули из духовки, я вытащил карту. Все потухшие значки на ней вспыхивали один за другим яркими, новыми огоньками. А в центре гостиной, прямо над пустым креслом, зародилось сияние. Свет родившийся сам по себе. Он сгущался, сплетался в форму, в пламя, в третью свечу. Она повисла в воздухе, прозрачная, трепещущая и медленно, почти благоговейно опустилась и влилась в холодную золу камина. Всеобъемлющая волна тепла и света хлынула из очага, заполнила каждый уголок, вытеснив тень и сырость. Она озарила стены, книжные полки, фотографии, будто весь дом вздохнул и проснулся. Камин полыхал жарким, веселым, живым огнем, которого не было там еще мгновение назад.
Тетя Бетти ахнула, вытирая руки о фартук.
– Боже правый.. Я же не растапливала.. Откуда?
Она не видела свечу. Но чувствовала её всем нутром, каждой клеточкой, замерзшей за последний год. Она обернулась ко мне, в её взгляде не было вопроса, было понимание не требующее слов. Она подошла и обняла меня так крепко.
– Спасибо, Крис, – прошептала она мне в плечо дрожащим голосом. – Спасибо за это Рождество. За то что вернул мне не только огонь, а его любовь в моем сердце.
Утром, спустившись к завтраку, я увидел на кухонном столе, рядом с тарелкой, от которой исходил душистый пар, свернутую в трубку кожаную карту. На ней не осталось выцветших значков, все огни горели ровно и ярко. А в самом центре, в квадратике гостиной, появился новый, никому не принадлежащий значок, под ним аккуратно выведенная надпись: "Возрождение очага. Год первый".
Рядом лежал конверт из плотной бумаги. Внутри записка, написанная каллиграфическим пером мистера Кэмпбелла:
"Кристиану, новому Хранителю Фрост-Вью. Карта не груз, а компас. Она будет указывать не только на забытые огни, но и на те, что только пытаются разгореться в чьём-то сердце. Твоя задача вовремя заметить искру и не дать ветру её задуть.
Ваш фамильяр (мадам Венди настаивает на этом титуле) считает вас "перспективным проектом, подающим надежды". Она, с великой милостью, продлевает контракт.
С наилучшими пожеланиями. И добро пожаловать в невидимую службу Рождества.
А. Кэмпбелл, Хранитель 3-го уровня".
Я улыбнулся, отломил хрустящий край пряника и подошел к окну. Фрост-Вью больше не казался спящим. Под белым снежным покрывалом била жизнь. Следы на снегу. Дымок из трубы дома Даны. Фонарь у маяка, который вдруг снова горел. И тысячи других, невидимых огней, прошлых, настоящих, и тех, что только собирались вспыхнуть. Огней памяти, надежды, смеха сквозь слёзы, рук, которые снова тянутся друг к другу.. И один из этих огней, новый и пока неокрепший, но уже неотвротимый, теплился теперь во мне самом.
Венди, свернувшись на солнечном подоконнике, лениво открыла один изумрудный глаз и подмигнула. В этом жесте не было ни кошачьего высокомерия, ни служебного долга. Это было подмигивание соучастника. Партнёра. Ведь приключение только начиналось.
Работа №2
Яблочный пирог.
Гул двигателя «Астеро» был моей колыбельной и моим монологом. Три новогодних ночи подряд я встречал здесь, в Центре Управления Двигателем, где металл дышал ровно, где моё гипертрофированное желание всё держать в порядке, ликовало, а мониторы мерцали спокойной зеленью. Я специально просился на эту вахту, и никто не возражал. Тишина — вот лучший подарок. После Яны… после всего, что осталось там, на Земле, я искал не звезды, а пустоту. Экспедиция в один конец? Идеально.
За десять минут до полуночи по корабельному времени дверь с мягким шипением отъехала. Я обернулся. Юля. Технарюга в чистом виде, в рабочем комбинезоне, с двумя боксами в руках и странной искоркой в глазах, которую я раньше не замечал.
— Сбой в системе терморегуляции, — заявила она без предисловий, подходя к консоли. — В южном спальном отсеке. Нужно проверить отсюда.
Удивило. Системы этого кора— эталон надежности, к тому же я лично видел «зеленый» по всем секциям пять минут назад. Но спорить с Юлей — все равно что спорить с законом термодинамики. Бесполезно. Я отъехал в кресле, дав ей доступ.
Молча наблюдал, как ее пальцы летают по интерфейсу, вызывая схемы и графики. Работала она красиво — без лишних движений, точно.
— Знаешь, Вов, — вдруг сказала она, все еще глядя в экран, — все системы показывают идеальную работу. Никакого сбоя нет.
— И зачем ты здесь? — спросил я, хотя ответ уже витал в воздухе, пахнущем не озоном, а чем-то домашним.
— Потому что в прошлом году ты тоже был здесь один. И в позапрошлом, — она повернулась и открыла боксы. Аромат настоящей корицы и печеных яблок ударил в нос, вытесняя стерильный запах техники. Она знала мои слабые точки и мою любовь к корице и яблочному пирогу (редчайший деликатес на борту!) . В одной коробке лежали два кусочка, в другой — крошечная, невероятно детализированная модель нашего кора«Астеро», сделанная из титановых деталек и медной проволоки.
Я внимательно рассмотрел модель. У неё явно талант сделать настолько точную миниатюрную копию. Но я был бы не я, если бы немного не подушнил бы на мелкие недочёты.
– Сервопривод третьей панели солнечного коллектора смонтирован не по схеме.
– Я знаю, – улыбнулась Юля. – Я его переделала. По моей схеме КПД на 11% выше. Хотела посоветоваться, но ты ж вечно занят… вахтой, - мне кажется она презрительно фыркнула.
Откуда то изнутри пришло понимание.. Она не из жалости здесь. Она – такая же, как я. Ей тоже важны схемы и тишина.
— Я знаю, ты не любишь шум. Но Новый год — это не обязательно шум. Это… — она задумалась, глядя на звездную карту на главном экране, — точка отсчета. Даже если летишь в никуда, можно сделать паузу. Хотя бы на кусочек пирога.
Я хотел что-то сказать. Что-то циничное про условности дат и бессмысленность ритуалов в межзвездной пустоте. Но не смог, наверное понимал, что она по своему права. Просто кивнул и взял пирог. Он таял во рту, напоминая о земной осени, о другом времени, другой жизни.
И в этот самый момент, ровно в 0:00, корабль содрогнулся.
Не резко, а глухо, будто молот ударил снаружи по корпусу. Свет погас, сменившись тревожным красным свечением аварийных ламп. В динамиках хрипло зазвучал голос капитана: «Весь экипаж — по местам! Необъяснимый сбой систем!»
Спокойный, металлический голос ИИ дополнил: «Обнаружена гравитационная аномалия. Нестабильность. Рекомендую проверить системы крепления внешних исследовательских зондов».
Юля уже была на ногах, ее глаза сузились до щелочек, в них горел не праздничный огонек, а холодный аналитический огонь. Она бросилась к пульту внешнего наблюдения.
— Шлюзовой отсек. Быстро, Вов! Зови ребят!
Мы вылетели из ЦУДа, даже не обменявшись словом. По коридорам, где мигали аварийные огни и слышалась бегущая суета, мы мчались к шлюзу. Там уже собиралась аварийная группа. Ребята в спешке облачались в скафандры, лица под светом красных ламп были бледными и сосредоточенными.
Юля влетела к терминалу с камерами.
— Вов! Это не аномалия. Это объект. Маленький, холодный, с правильной геометрией. Присосался к корпусу в районе антенного массива. ИИ его за живое тело не считает — просто помеха. Но он поглощает энергию, вызывает перебои. Вокруг — слабое энергополе. Надо его снять!
Я уже застегивал свой скафандр, проверяя показатели. «Астеро» гудел тревожной вибрацией. Искусственная гравитация в отсеках давала сбой — где-то предметы начали всплывать в воздух. По внутренней связи доложили: основной реактор сбрасывает мощность.
Паника, холодная и липкая, попыталась подобраться к горлу. Нападение? Ловушка? Диверсия? В скафандре стало душно, датчики замигали, показывая учащенный пульс. Я заставил себя дышать глубже, сконцентрировался на процедуре шлюзования.
Космос встретил нас леденящей, абсолютной тишиной и ослепительным видом на Млечный Путь. Наш корабль, обычно гладкий и совершенный, теперь выглядел искрящим раненым зверем — в районе коммуникационных антенн, на темной обшивке, сидел он. Объект. Похожий на идеальную сигару длиной метра три, матово-черный, поглощающий свет. Он не просто висел — он будто врастал в корпус, и вокруг него воздух (вернее, вакуум) мерцал едва заметным фиолетовым сиянием.
— Ребята, надо быстрее! — голос Юли в шлемофоне был напряженным, но собранным. — На корабле начинается легкий хаос. Реактор на грани. Искусственная гравитация частично отключается.
Я подплыл ближе, стараясь не делать резких движений. Объект был холодным на ощупь сквозь перчатку, абсолютно гладким. Ни щелей, ни стыков.
— Он как влитой. Не сковырнешь. Можно попробовать лазерный резак, но… — я не договорил. Идея резать неизвестную технологию, присосавшуюся к жизненно важным системам, казалась верхом идиотизма.
— Я почти уверена, это не атака, — ответила она. — Это симбиоз, только односторонний. Он просто «питается», не понимая, что вредит. Если отключить энергоснабжение всего сектора, он лишится источника и, возможно, ослабит хватку. Но нам придётся продержаться восемь минут на аварийных батареях.
— Ты хочешь поиграть в русскую рулетку с неизвестным артефактом, когда у нас гаснет свет? — не выдержал я.
— Поверь, я знаю, что делаю, — в ее голосе прозвучала та самая сталь. — Я проектировала резервные контуры этого корабля. Мы сможем.
Наш спор вероломно прервал странный звук . Объект загудел. Низко, на уровне, который больше чувствовался телом, чем слышался. И от него во все стороны разлилось голографическое поле. В черной пустоте космоса зажглись звезды — не наши, а чужие, собранные в незнакомые созвездия. И среди них одна точка пульсировала ярким, настойчивым голубым светом. То ли цель, то ли сигнал SOS, то ли… адрес.
Мы замерли, вся наша команда, повисшая в вакууме перед этим немым, но кричаще-ярким посланием. Это было одновременно красиво и ужасающе. Оцепенение длилось секунды, но они показались вечностью.
И в этой тишине мой мозг, отбросив панику, начал работать. Принцип обратной связи. Основа любой коммуникации. Оно показывало нам карту. Значит, ждало ответа.
— У меня идея, — сказал я, обращаясь к Юле. — Это диалог, только на примитивном уровне. Он тянет энергию — это его способ «постучаться». Надо ответить понятным ему способом. Я вручную перенаправлю остаточные энергопотоки на корпусе в этом секторе, создам контролируемый всплеск. А ты…
— …да да, использую низкоуровневый импульс от коммуникационного массива, — закончила она за меня. — И отправлю ему наш стандартный пакет «мира и дружбы» на всех языках Земли, включая математические и двоичные коды. Всегда считала эту затею наивной, но сейчас… сейчас это лучше, чем ничего.
Я не сдержал улыбки под шлемом. Чертовка действительно умела читать мои мысли.
Подплыв к аварийной панели на корпусе, я сдернул защитную крышку. Пальцы в толстых перчатках нащупали переключатели. Рискованно. Можно оставить сектор без энергии совсем. Но иного выбора не было.
— Переключаю потоки. Готовь свой сигнал, — доложил я.
— С Богом, — тихо прошептала она в эфир.
Я щелкнул последним тумблером. Панель под моей рукой погасла. Фиолетовое свечение вокруг объекта дрогнуло, стало неровным. И в этот момент от антенного массива корапобежала невидимая волна — низкочастотный приветственный импульс, несущий в себе «здравствуй» на сотнях наречий, от древнего санскрита до чистого кода.
Произошло чудо.
Объект… отключился. Его свечение погасло. Он мягко, почти нежно, отделился от обшивки «Астеро» и завис в метре от нас. Теперь он был просто темной сигарой на фоне звезд. На мгновение он замер. Потом его конец мигнул один раз, два, три — точь-в-точь в ритме отправленного нами импульса. Свет был теплым, желтоватым, совсем не похожим на холодное поглощающее сияние.
А потом он просто исчез. Не с ревом, не со вспышкой. Словно растворился в самой ткани пространства. От него не осталось ничего, кроме воспоминания и тишины, которая теперь казалась не пугающей, а… полной ожидания.
— Системы коравозвращаются в норму! — раздался в шлемах знакомый голос. — Реактор стабилизируется. Возвращайтесь, угрозы нет!
Час спустя мы снова сидели в ЦУДе. На столе между нами стояли две пластиковые рюмки со слабоалкогольным витаминным концентратом, доедался тот самый яблочный пирог. Адреналин схлынул, оставив после себя странную, глубокую усталость и миллион вопросов без ответов.
— Что это было, Юль? — спросил я, глядя на звезды в иллюминаторе. Они теперь казались не просто точками света, а глазами.
— Приветствие, — она пожала плечами и отпила из своей рюмки. — Или экзамен на вшивость. Мы его прошли. Не силой, не оружием. Сообразительностью. И… пирогом, наверное. - она рассмеялась.
Я фыркнул.
— И ты хочешь сказать, что первый контакт человечества с чем-то явно неземным случился потому, что какой-то космический… «ежик» прицепился к нам погреться в Новый год?
— Самый человеческий праздник — встреча, — улыбнулась она. — Может, для нас, то что произошло, это маленькое чудо, волшебство, а для Вселенной это универсальное понятие. Точка, где можно остановиться и сказать: «Эй, я тут есть». Только на своём языке.
Я посмотрел на нее — на эту умную, упрямую девчонку, которая пришла сегодня не из-за сбоя, а потому что помнила. Которая в критический момент не запаниковала, а нашла решение. Которая сейчас сидела здесь, деля со мной тишину после бури.
— Слушай, в следующем году… — начал я, запинаясь. — Может, не придется придумывать сбой в системе? Просто заходи в гости. С пирогом. Без повода.
Она улыбнулась в ответ — теплой, настоящей улыбкой, которая достигла глаз.
— Договорились.
Мы чокнулись рюмками. И доели пирог. Тишина в ЦУДе больше не была одинокой. Она была наполненной — отголосками недавнего чуда, теплом простого человеческого жеста и тихим гулом двигателя, который вновь вел нас вперед, в ту самую неизвестность, которая только что перестала быть безмолвной.
На главном мониторе в углу всплыла новая запись в судовом журнале, сделанная рукой капитана:
«Объект: «Новогодний гость». Время контакта. Характер контакта: неагрессивный, коммуникативный. Класс угрозы: неопределенный. Потенциал: неизмеримый. Рекомендация: продолжить наблюдение. Примечание: экипаж действовал образцово. Особо отмечены действия инженера Юлии Романовой и специалиста ЦУД Владимира Шадькина».
Я откинулся в кресле. За иллюминатором плыли звезды. Одна из них, может быть, та самая, что пульсировала на голограмме. Новый год начался. Без фейерверков, без шума. С тихим пониманием, что даже в самой бездонной пустоте можно найти не только одиночество. Можно найти того, кто зайдет «проверить сбой». Или того, кто прилетит издалека, чтобы просто сказать «привет». И вселенная от этого становилась не меньше, а больше. И не холоднее, а… гостеприимнее.
Дуэль открыта два дня читательского голосования. Голосовать могут все желающие.
1. Один читатель — один пост, содержащий голос (можно с комментариями)
2. Все иное будет удаляться — дискутируйте, пожалуйста, в топике «Библиотека».
Ввиду того, что голосующие редко заходят сюда, голосование будет открыто дня 4-5, по усмотрению.
Вторая работа - не ожидал что будет так качественно ) Не отличил бы от наших фантастов-попаданцев. Тема карты не раскрыта как по мне) Ощущение что этим двоим было куда важнее побыть наедине, а не это всё 
Первая работа, за которую отдаю свой голос, просто шикарна. Нельзя такое постить в Рушиках на оценку )
Оочень напомнило Рождественскую историю и Полярный экспресс. Мне очень понравилось ) А на моменте с сырым тестом вообще глаза намокли, личные флешбеки из детства вспомнились
Спасибо обоим за новогодне-рождественскую атмосферу ) крутая дуэль
Какие классные и неожиданные работы! Но голос отдаю всё таки за первую, она такая душевная, так тронула, такая внезапная
Первая работа очень длинная вялотекущая и ни о чем.
Вторая работа тоже не впечатлила.
Перечитаю завтра и определюсь.
1.
Здесь самое главное что можно отметить, это отсутствие реального напряжения и страха сделать ошибку. Главному герою всё даётся слишком легко, он всегда сразу знает что и как делать и на его пути не возникает проблем/вопросов, которые нужно решить и которые сделали сюжет ещё более живым и интересным. Так же очень сильно не хватает раскрытия персонажей. Тётя Бетти, Венди, Дана это чисто функция для сюжета, хотя с их потенциалом могли бы замечательно дополнить историю, если бы их участие получило больше внимания. Я бы так же советовал переработать сцену у библиотеки. Понятно, что весь этот монолог старика нужен для быстрого введения в курс дел, но он слишком объяснительный и прямой, из-за чего ощущается затянутой, а главный герой при этом будто выпадает из объектива и читатель его не видит пока не придёт его очередь. В целом очень миленько, местами трогательно и с большим потенциалом развития.
2.
Эталонный рассказ. Могу посоветовать добавлять в промт строку "убери длинные тире".
Мой голос работа 1
Мне понравились обе работы. Авторам спасибо большущее за передачу фантастической атмосферы. В первой работе по-детски трогательная и сказочная, во-второй - космическая. Не знаю от чего, но работы напомнили людей, у которых энергетика имеет такое свойство , что посмотрел в глаза и всё, ты уже пьешь чай с ними и ешь вишнёвое варенье. Рассказываешь и слушаешь, и кажется что нет никаких проблем и забот вообще. Такие люди дают уверенность. Вот так и эти работы дали почувствовать праздник. Браво.
Работа номер 1
глухой щелчок замка в дверях публичной библиотеки, закрывшейся на ночь
***
Это ошибка
Дверь сама закрылась на ночь?
Это лит ошибка
Каждая работа -это ваш мир,это мозг.
И читатель проникает,но не всегда есть резонанс.
Работа номер 1.
Это,добрая сказка,либо колыбельная.
Хорошо написано,но не для аудитории рушиков.
2.
Мой голос работа 2
За динамику.
Некий,более близкий нашему времени,нашим вызовам.
Это Уиллис отдыхает.
Динамика и связь с настоящим и будущим.
А не сказка ,вроде Дюймоыочки
Это честно.
Я не верю в гномов и ангелов.
Я верю,что нам пропасть
Настя,это был не на ту публику.
Я не люблю колыбельные.
Я усыпал.
Твоя концовка добра,сппсением городка.
А городки малесеньки,як Агнци?
39 
39 
39
1
Дуэль №42 ▄▀ ▀▄
VS 
Романистка
ся рано. Следующий Огонь на Вороньем холме, у подножия Большой Ели. Он периферийный. Держит границу. И он в беде.
, кропотливо склеивали хрупкого ангела. Он получился странным, со швом через все лицо, чуть кривой, собранный как мозаика, но целый. И когда Дана, вытирая щеку, осторожно повесила его на нижнюю ветку, произошло чудо. Мягкое, теплое сияние разлилось от ангела по всей ели. Снег на ее ветках заискрился миллиардом бриллиантов, а на самой верхушке зажглась вторая свеча.
Назад к топикам
Мой Герой
Главная
20 | 
22
