Работа №1
Лоренцо проснулся от того, что губы его горели, будто кто-то провел по ним раскаленной проволокой. Он судорожно схватился за лицо, пальцы наткнулись на грубые узлы ниток, впившихся в плоть. Швы. Опять эти чертовы швы. Вчера вечером он их распорол, в отчаянии ковыряя ножницами, пока гримерка не наполнилась металлическим запахом крови. А теперь вот они, аккуратные, ровные, будто их наложили заново.. только чуть шире, чем прежде. От мочки до мочки. Идеальная клоунская улыбка.
Он попытался закричать. Изо рта вырвался лишь хриплый свист, нитка натянулась, впиваясь глубже, а на ладонь упал мокрый бумажный самолетик. Развернув дрожащими пальцами, Лоренцо прочел выведенное детским почерком: "СМЕШНО?"
За дверью послышался не человеческий смех. Тот самый дребезжащий, как цирковое фортепиано с расстроенными струнами, тот, что слышался ему каждую ночь из-за стенки, будто кто-то без конца пересматривает запись его самого неудачного выступления.
Лоренцо поднял голову. В зеркале гримерки его отражение медленно, преувеличенно театрально, подносило указательный палец к насильно распахнутым губам.
– Тсссс, – сказало отражение беззвучно. А потом моргнуло.
Зеркало в гримерке лгало. Оно всегда лгало. Иногда показывало его на пять минут вперед уже с разорванными швами на лице. Иногда отражало лишь пустой костюм, внутри которого шевелилась бесформенная тень. А однажды Лоренцо увидел там мальчика. Себя? Чужого? Тот плакал, стирая в кровь щеки ладонями, и Лоренцо не мог понять слышит он детский плач или собственный смех, отраженный в стекле.
На следующий день зеркало треснуло. Трещины расходились, как паутина, а по линиям разлома проступили слова, будто кто-то вывел их гнилой кровью: "ОНИ ЖРУТ ТО, ЧТО ТЫ НАЗЫВАЛ ДУШОЙ".
И тогда Лоренцо понял зеркало никогда не лгало. Оно просто показывало правду. Ту, которую он не хотел видеть.
Лоренцо вышел на арену под вой фальшивого оркестра, скрипки визжали, как перерезанные глотки, трубы выдыхали клубы ржавого дыма. Первые такты его "Танца на лезвии улыбки" прозвучали и весь зал вдохнул одновременно.
Его левая нога дёрнулась вперёд сама по себе и в тот же миг двадцать зрительских ног в первом ряду повторили движение. Женщина в жёлтой шляпе закричала, когда её собственная конечность выбросилась вперёд с неестественным хрустом.
"Нет-нет-нет", — подумал Лоренцо, но его правая рука уже взметнулась вверх. В зале, словно по волшебству поднялись десятки рук.
Щёлк. Его пальцы сложились в пистолет.
Щёлк-щёлк-щёлк. Эхом отозвалось по рядам.
Когда он "выстрелил", из его пальцев посыпались крошечные версии себя и зрители начали давиться, выплёвывая на ладони миниатюрных клоунов в точных копиях их собственной одежды. Маленькие Лоренцо тут же начинали судорожно танцевать, дергаясь в такт большому оригиналу.
Голова клоуна запрокинулась назад с костным хрустом. В перевёрнутом мире он увидел как зрители начали распадаться на составляющие. Мужчина в третьем ряду вдруг распустился, его живот развернулся, как клубок алой пряжи, кишки ритмично пульсировали в такт музыке, продолжая сокращаться даже после того, как от тела остались лишь дрожащие обрывки плоти.
Рядом женщина застыла в последней улыбке, прежде чем её лицо рассыпалось, сначала зубы, они упали на колени с тихим перезвоном, затем волосы, ещё секунду шевелящиеся, как отдельное существо, наконец кожа, опавшая с неё, как высохшая папиросная бумага.
А дальние ряды, они просто перестали держать форму. Силуэты зрителей стекали вниз, как свечной воск, образуя на полу липкие лужицы, в которых всё ещё пульсировали осколки зрачков и обрывки улыбающихся губ.
К тому моменту, когда волна распада докатилась до галёрки, Лоренцо уже растворился в свете прожекторов. На его месте стоял тот самый мальчик из зеркала, с мокрыми от слёз щеками и глазами, полными немого вопроса.
Его тонкие ручонки тянулись к залу в последнем жесте мольбы, но вместо пальцев из рукавов вытягивались кровавые нити. Они вились по воздуху, как живые, впитываясь в зрителей, пришивались к пиджакам, прорастали под кожу, вплетались в волосы.
Где-то в партере женщина вскрикнула, когда её собственные пальцы вдруг сложились в знакомый жест – указательный к губам: "Тссс".
Последний прожектор погас, окутав арену тьмой.
Сердце замерло еще во вчерашнем представлении, во время того самого танца. Лоренцо обнаружил это случайно, прижав ладонь к груди пальцы провалились внутрь, как в гнилую тыкву, и наткнулись на что-то холодное и неподвижное.
Он попытался испугаться. Тишина. Попробовал разозлиться. Пустота. Тогда его лицо само собой расползлось в клоунской ухмылке, не смех, а просто рефлекс пустого тела.
Из старого радиоприёмника на столе выполз вальс, рваный, захлебывающийся. Ноги сами понесли его в знакомый танец, точь-в-точь как в последнем номере. Но теперь в гримерке не было зеркал, чтобы отражать этот позор. Только дыра. Маленькая. Мокрая. Дышащая в такт музыке. Лоренцо наклонился и в темноте увидел собственные глаза, полные слез.
– Не смотри, – прошептал он сам из глубины стены. – Оно уже видит тебя.
За спиной клоуна щёлкнул замок.
В гримерку вошел директор цирка, Лоренцо обернулся.
Газетная маска директора была чистой. Ни клякс, ни заголовков, только девственно-белая бумага, натянутая на несуществующие черты. Она шелестела при каждом движении, как страница, которую вот-вот перевернут.
– Ты сегодня превзошел себя, – сказал директор. Его голос звучал как скрип перьев, царапающих бумагу. – Публика.. ассимилировалась.
Лоренцо посмотрел на свои руки. Грим на них пульсировал, как живой. Когда он попытался стереть его, кожа слезла лоскутами, обнажая.. текст.
Мелкий, убористый, словно в газетной колонке некрологов. Он наклонился ближе, разбирая дрожащие строчки:
"Пункт первый: артист становится представлением.
Пункт второй: представление становится зрителем.
Пункт третий: зрители становятся.."
Последнее слово было залито чернильным пятном.
– Что со мной происходит? – прошептал Лоренцо. Его голос сорвался в хрип, нитки швов натянулись, впиваясь глубже в плоть.
Директор наклонился. Бумажная маска сморщилась, будто под ней зашевелились сотни крошечных типографских литер, складывая новый заголовок.
– Ты становишься чистым искусством, – прошелестела маска. – Без остатка. Без.. себя..
Лоренцо проснулся от сладковатого удушья. Воздух густел гниющей карамелью, липкой, тягучей, забивающей носоглотку, как расплавленный сахар в лёгких. Его пальцы, скрюченные в неестественном спазме, наткнулись на острый холод.
Осколок зеркала. В его мутной глубине застыло лицо, не его нынешнее, изможденное, а пухлое детское личико. Только теперь его щёки были истыканы булавками, будто кто-то пытался приколоть к ним улыбку.
Осколок впился в ладонь с неожиданной жадностью, будто зеркало наконец получило долгожданную жертву. По трещинам поползли живые тени воспоминаний:
Первый выход на арену, когда его новый костюм оказался на три размера больше.
Та женщина в первом ряду, которая смеялась в истеричном припадке.
Момент, когда он понял, что грим не просто не смывается, он прорастает в кожу, заменяя ее собой.
Клоун коснулся своего лица, кожа осыпалась мертвыми чешуйками, словно старая краска на портрете, обнажая под собой глянцевую поверхность белую, идеально гладкую.
Швы на губах вздулись и лопнули один за другим. Изо рта хлынул вихрь, искалеченные бумажные фигурки, тысячи перекрученных, надорванных билетов на его представление, каждый с кровавым оттиском его собственного лица. Они заполняли комнату, прилипая к стенам, к потолку, к его обнаженной фарфоровой коже. Последний аншлаг.
Афиши по всему цирку кричали об этом номере кроваво-красными буквами:
"СЕГОДНЯ! ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ЛОРЕНЦО!
ФИНАЛЬНЫЙ АКТ! ВАМ НЕ ПОНАДОБЯТСЯ БИЛЕТЫ — ВЫ УЖЕ В ПРОГРАММЕ!"
Занавес дрогнул. Из-за кулис выполз свет, не прожекторов, а что-то живое, липкое, желтоватое, как гной из-под век. Оно облизывало арену, оставляя за собой влажные пятна.
Лоренцо появился на арене. Его костюм теперь состоял из швов. Алые нитки стягивали лоскуты кожи, вырванные у зрителей прошлых представлений. Лицо.. если это можно было назвать лицом.. было идеально симметричным, застывшее в клоунской ухмылке.
Музыка началась. Не из оркестровой ямы, из самих зрителей. Их кости заскрипели, как расстроенные скрипки, лёгкие выдыхали гудящий гул, а сердца отбивали такт, словно глухие барабаны. Лоренцо сделал первый шаг, но его левая нога осталась на месте. Кость выскользнула из плоти, как выдёрнутая из ножен шпага, и воткнулась в арену. Зал ахнул. В первом ряду у мужчины в клетчатом пиджаке оторвалась нога и упала в проход.
Второй шаг. Рука взметнулась вверх и отделилась по локоть, повиснув на невидимой нити. На галёрке у кого-то оторвало руку.
Третий шаг. Голова повернулась так резко, что шея треснула, как перезрелый плод. В зале двадцать три головы синхронно повернулись до щелчка.
Клоун продолжал танцевать, теперь уже разобранный, как кукла, которую кто-то небрежно бросил в коробку. Его части парили в воздухе, соединённые лишь алыми нитями, которые натягивались, но не рвались. Зал повторял за ним. Кости выскакивали из суставов. Кишки разматывались, как праздничные ленты. Рёбра ломались в идеальном ритме.
А потом Лоренцо сложился обратно. Кости встали на место. Мясо прилипло к костям. Нитки затянулись. В зале никто не собрался. Они остались разобранными грудами трясущихся конечностей, грудных клеток, заполненных бумажными билетами вместо лёгких, глаз, катящихся по полу, как потерянные бусины.
Лоренцо поклонился. Его рот расползся от уха до уха, не метафорически. Буквально.
– Спасибо, – прокричал он. — Вы были прекрасной публикой.
Аплодисменты не утихали. Они звучали все громче, хлопки мокрых лёгких, треск ломающихся костей, бульканье крови в разорванных венах. Лоренцо растворился в них, с наслаждением во всеобщем признании, теперь каждый хлопок отрывал по кусочку его плоти, пока от артиста не осталась лишь афиша, медленно падающая на окровавленный манеж.
На ней крупными буквами было написано: "СЕГОДНЯ И ВСЕГДА ВАШ ЛОРЕНЦО"
А под ней мелким шрифтом: "Продолжительность представления: вечность"
Работа №2
Дверь в гримёрную захлопнулась, приглушая разноголосицу и будоражащий слух гул аплодисментов.
– Что я сделала не так? – Настя подняла на мужа повлажневшие глаза.
Тот повесил на своё место клетку с голубями.
– Ты выпала из отвлечения, а у меня как раз время трюка с раздвоением.
– Я.. У меня зонтик застрял в бюстгалтере.
– Это ерунда. У тебя в руках предыдущий был, покрутила бы им. Я видел твои глаза – ты отсутствовала на манеже. Снова видения?
Губы Насти подрагивали то ли из-за нерешительности, то ли из-за душевной неразберихи, то ли...
Игорь подошёл к плечикам с чёрным трико и стал снимать с себя костюм предыдущего номера.
– У нас в следующий выход микст. Если ты не готова, нужно предупредить шпрехшталмейстера.
Настя представила себя внутри большого обруча, крутящейся по арене вокруг мужа, исполняющего пантомиму с якобы неподвижной тростью. Постепенно они сближаются…
Это был самый первый номер их дуэта. Сложность заключалось в том, что, выполняя безупречно акробатические трюки, нужно было одновременно создавать видимость неуклюжести и комичности. Неизвестно, что сложнее – танцевать на льду, делая вид, что его нет или танцевать на твёрдой поверхности, убеждая, что это лёд.
Сколько прошло времени из-за воспоминаний, девушка не знала.
– Я выйду на микст, – она торопливо стала переодеваться. – Когда зонтик застрял, мне представилось, что у меня там перебитое крыло. Я увидела себя на канате, на другом конце которого стоял ты. Я поспешила к тебе, но канат завибрировал и стал раздваиваться. Раздвоился и ты. В этот момент ты развёл руки со встрепенувшимися голубями, и я вернулась в реальность.
– Тебе доктор выписал ново-пассит, ты принимала его сегодня? – спросил Игорь, поправляя латексную маску – белое лицо с чёрными дугами вместо бровей.
Настя не успела ответить – щёлкнул селектор возле двери, и меланхолический голос (полуженский, полумужской) произнёс:
– Ковёрные Ингвард и Энси, ваш выход через две минуты…
Семь лет назад Анастасия, тогда ещё Минько, приехала в Древнероссийск по распределению. Оставив багаж в камере хранения, она прежде всего отправилась знакомиться с городом.
Вскоре она вышла к набережной, удивившись многолюдности и праздничной атмосфере, несмотря на будний день. Со всех сторон звучала музыка, слышались пение и смех.
Девушка невольно прониклась настроением, созданным людьми без всякого повода.
Уличный художник уговорил Настю позировать, обещая ни копейки не брать за портрет. Она с радостью согласилась. Тут же неведомо откуда возник мим в костюме и гриме, умопомрачительно смешно копируя жесты, движения и мимику художника.
Когда последний закончил работу и вручил её девушке, то к ней подошёл и мим.
– Прекрасно у вас получилось! – Настя с улыбкой одной фразой похвалила обоих, а потом повернулась к артисту. – Вы, наверное, актёр местного театра? Как вас зовут?
– Ингвард! – пафосно воскликнул мим, потом смущённо добавил, – это сценическое имя. В быту я Игорь, клоун местного цирка.
– Как здорово! – отреагировала девушка. – Меня к вам распределили…
Через неделю Игорь стал её партнёром по клоунскому дуэту, а спустя год – мужем.
Смешить людей – тяжёлый и не всегда благодарный труд. Супруги сразу решили не ограничиваться клоунскими репризами. В их репертуар вошло множество жанров – пантомима, иллюзион, акробатика, жонглирование, дрессура и прочее. На каждый номер выходили в разных костюмах.
Поначалу случались неудачи и досадные срывы, но незаурядную пару, заряжавшую оптимизмом и энергией, заметили и приняли благодарные зрители, обрекая молодых артистов на продолжительный успех...
Сегодня на иллюзионе с зонтиками и голубями поклонники даже не заметили оплошности обворожительной Энси. Кроме того, романтическое ассорти из акробатики, пантомимы и доброго юмора в следующий выход было встречено горячими овациями.
Однако, одному человеку удалось заметить все маленькие проколы обоих партнёров и акцентировать на них внимание. Едва клоунская чета переступила порог гримёрной, селектор вновь ожил и бесстрастным голосом объявил:
– Артистам оригинального жанра Игорю и Анастасии Баязовым срочно явиться к директору… под светлые очи.
Супруги всё же наскоро переоделись в тренировочные костюмы – гримёрная по совместительству являлась их жилищем – и отправились к боссу. Кабинет директора находился в конце дугообразного коридора.
Давид Лазаревич восседал в огромном кресле, полусферой напоминавшем театральную суфлёрскую раковину. Вид господина Дирца был весьма благодушным. Он радушным жестом пригласил присесть на кожаные стулья.
– Ребятки, разбора полётов не будет. Понимаю, что график выступлений несколько напряжён, – директор с трудом сплёл свои пальцы-сардельки перед грудью. – Скоро гастроли в Мюнхен, нужны свежие идеи.
– Давид Лазаревич, – отозвалась Настя, – мы же на прошлой неделе передали распечатку новых реприз.
– Да-да, – закивал головой без шеи Дирц, – неплохие работы. Особенно иллюзион со свечами и чисто в итальянском стиле антре на тему любовного треугольника с бутафорским ножом в главной роли. Кстати, кто вам помогает?
– Эквилибристка Ребекка, Ирина Тонких, – ответил Игорь, не спуская глаз со вздрогнувшей жены, – она уже репетирует с нами.
Директор расцепил пальцы и положил ладони на стол.
– Повторяю, все номера необходимого уровня. А как насчёт сольных проектов?
Баязовы переглянулись. Ответил Игорь:
– На экстренные случаи «сольники» у каждого из нас имеются, но о подмене всей программы речь не заходила. А насчёт Насти… Рекомендации врача выполняются, на арене я её стра
.
Дирц повертел несуществующей шеей.
– Видел я сегодня твою страховку. Игорь Михайлович, оставь нас, пожалуйста, с твоей супругой наедине.
Игорь недоумённо пожал плечами, ободряющим жестом коснулся Настиной ладони и вышел за дверь.
Настя внутренне сжалась, подозревая, о чём пойдёт разговор, но сама вопросов не задавала.
Директор не спешил показывать козыри.
– Девочка моя, семь лет мы работаем под одним куполом, и хотелось, чтобы их ещё больше было впереди, – он поднял ладонь, останавливая девушку, порывавшуюся что-то сказать. – Я разговаривал с твоим врачом. Он подозревает, что ты нарушаешь его предписания. Настя, не делай таких удивлённых глаз – я видел твоё состояние, и оно было очень далеко от твоей обычной повышенной эмоциональности.
Настя замотала головой. Её лицо стало бледным, на лбу выступила испарина. Обеими руками она вцепилась в сиденье стула.
Дирц продолжал:
– Учти, если выяснится, что ты вместо назначенных препаратов принимаешь психоделики, и Мюнхена не увидишь, и про всю карьеру придётся забыть.
– Я не… – Настя была на грани обморока. – Я немного переутомилась, и только. Мне бы отдохнуть перед гастролями.
Директор развёл мясистыми руками.
– В разгар сезона отпуск – непозволительная роскошь. Либо ты берёшь себя в руки, и тогда я готов пойти тебе навстречу – не зря о сольных репризах спрашивал.
– Либо?.. – одними губами спросила девушка.
– Либо скоропостижная пенсия… без содержания.
– Я не могу без цирка, – банально пролепетала девушка.
– Я тоже, – вздохнул Давид Лазаревич, – мы все находимся на грани наших необузданных привычек. Среди нас достаточно алкоголиков, наркоманов, умалишённых. Леонид Енгибаров, например, не был ни первым, ни вторым, ни третьим – у него отказало сердце, а прохожие думали, что лежит пьяный. На его похоронах кто-то из друзей сказал: «Он балансировал по лезвие зрительской улыбки!»
Настя на подрагивающих ногах вышла в коридор, огляделась в поисках Игоря – того не было видно. Достала из кармана баночку, положила в рот две таблетки.
Эмоциональные перехлёсты у неё наблюдались с детства. Врачи повода для беспокойства не видели, но щедро давали советы, как можно обуздывать нежелательные фантазии. В школе советы эскулапов худо-бедно помогали, а в цирковом училище стало намного труднее сдерживать эмоции.
Настя никогда не делилась своими проблемами ни с подругами в школе, ни с сокурсницами в училище. Но однажды её разговорила Зоя Брагина, с которой они жили в одной комнате.
– А зачем обуздывать эмоции? – уверяла подругу бойкая провинциалка Зойка. – Наоборот, нужно помочь им ещё больше раскрыться.
– Как? – удивилась Настя.
– Чтобы ты без меня делала, – заговорщицки подмигнув, Брагина достала из кармана белый пакетик.
Так в жизнь будущей клоунессы ворвался ЛСД, взорвав её внутренний мир всеми красками радуги…
Настя ещё раз оглядела коридор и уже более уверенной походкой пошла в свою гримёрную – в свой дом. Открыла дверь. Вошла. Позвала:
– Игорь!
Повернула голову на тишину.
В ярком клоунском костюме и рыжем парике на диване лежал её любимый Ингвард с кинжалом (не бутафорским!) в груди.
Неведомая сила невидимыми гвоздями прибила ноги к полу.
«Это я его убила!»
Возникла явственная картинка – она бежит по арене в остроносых, загнутых кверху туфлях с ножом из папье-маше, приближаясь к хохочущей над ней парочке. Широкий взмах. Удар. Картонное лезвие вместо того, чтобы провалиться в пустоту рукояти, разрывает ткань и кожу, разбрызгивая бисеринки крови, и со чмоканьем вонзается в мякоть сердца.
Где-то в коридоре громко хлопнула дверь.
Словно от дуновения ветра видение рассеялось. Настя стояла на пороге своей комнаты. Пустой комнаты.
«Где Игорь?»
«У Ребекки», – вполз в сознание услужливый внутренний шепоток.
– Нет!
«Сходи, посмотри сама».
– Нет!!
«Ты разве не слышишь отсюда, как они смеются над тобой?»
– Нет!!!
На отчаянный тройной крик в коридор вышли из своих комнат-гримёрок почти все цирковые.
Со стороны арены прибежал Игорь.
– Любимая, успокой. Всё будет хорошо.
– Убирайся к своей Ребекке, – начала Настя и осеклась – Ирина вышла из своей гримёрной вместе с Богданом, метателем ножей.
И тут взгляд Насти упал на то, как проталкиваясь между артистами, в коридор выкатился огромный колобок по имени Давид Лазаревич.
«Уволит!»
– Нет.
Выкрик, точнее, крикообразный шёпот принадлежал уже Энси, решившей бороться за своё будущее. Она вынула баночку и со всего размаху бросила в стену. По коридору рассыпались разноцветные таблетки.
– Что это? – удивился Игорь. – Это не ново-пассит.
– Это экстази, – пояснил подошедший Дирц. – Я вызвал «неотложку», – он пошлёпал пухлыми губами и цинично добавил, – надеюсь, диагноз будет таким: порезы лезвием улыбок.
Дуэль открыта два дня для читательского голосования. Голосовать могут все участники турнира и игроки имеющие эльты.
1. Один читатель — один пост, содержащий голос (обязательно с комментарием)
2. Обсуждение данных работ только в этом топе
1. Я думаю тут комментарии излишни, атмосфера погружения в психоделический гнилостный кошмар просто 15 из 10 . Количество абсурда и телестных "трансформаций" отпечатываются в мозгу раскалённым гвоздём и оставляют тяжелейшее послевкусие. Наверное таким и должно быть эталонное произведение заявленного жанра. Единственное чего мне не хватило, это раскрытие личности Лоренцо, хоть какого то якорного эпизода, который бы погружал его в это царство фальши и безумия.
2. Классная история про внутренний конфликт, где человек - жертва системы, пытающийся балансировать на грани её давления. Легко читается, насыщен диалогами и чувственными переживаниями. Однако я бы скорее назвал её психологической драмой. В ней гораздо больше "человечности". И психоделика скорее психологическая , чем визуальная.
Мой голос за работу 1, за зашкаливающиее количество безумия на квадратный метр)
1.
Отличный рассказ этого жанра. Даже в моментах затишья, отдыха в гримёрке, сюжет не даёт выдохнуть от количества галлюцинаций. Тема раскрыта буквально и метафорично - клоун танцует и при этом находится на грани, балансирует между цирком и личным безумием, будто на лезвии, но делает это неизменно с улыбкой.
Множество гротескных образов окунают читателя в атмосферу из которой он уже не выберется(возможно даже после прочтения). Очень таинственный образ директора цирка, от которого становится неясным, действительно это всё только безумие Лоренцо, его галлюцинации и сон или всё же действия происходят в каком-то психоделическом мире? На это может указывать полное принятие происходящего со стороны главного героя.
К сожалению сам Лоренцо как персонаж раскрыт слабо. Здесь нет ярко выраженного характера, его голос трудно узнать в диалоге и в ходе повествования никак не раскрывается его эмоциональная и психологическая составляющая. Так же остался не раскрытым символ его детской формы, хоть она и появляется несколько раз. Он трагичный персонаж, отражающий жестокость цирка и самоотверженность на сцене, но личности ему не хватает.
Цирк одно из мест, где развить уникальный сюжет сложно, но здесь он получил оригинальное развитие. Рассказ так же получил отличное смысловое завершение. Герой окончательно отдаётся публике, его буквально разрывает на куски и к этому он шел с самого начала, будто несмотря ни на что желал играть свою роль до конца.
2.
Здесь уже не всё так хорошо. Сама идея наркотиков в этом жанре уже архитипична, но здесь по крайней мере можно было подать её через взаимоотношения персонажей и влияние веществ на отношения и их деградацию, вместо того, чтобы концентриповать всё внимание на личностном разладе главной героини. Добавить немного Реквиема по мечте.
Идея заслуживает внимания, если бы была подана правильно и хорошо. Хотя даже так сама тема цирка становится скорее фоновой. Основная проблема в том, что повествование метается от сцене к сцене и ничего толком не раскрывает. В начале читатель получает рассказ с точки зрения героини, динамичный отрывок, и тут же получает тяжёлую авторскую вставку с хронологией прошлого Насти и Игоря. Потом ритм снова смешается в сторону быстрых диалогов.
Сами диалоги выглядят сценарно, будто заученные реплики из дешёвого сериала. Например:
– Либо?.. – одними губами спросила девушка.
– Либо скоропостижная пенсия… без содержания.
Люди зачастую не общаются таким образом в жизни. Они не переспрашивают затаив дыхание. Хороший живой диалог тот, где персонаж может рассказать о себе несколькими фразами больше, чем чередой реплик.
Очень не хватает какого-то сюжетного твиста. Например, директор цирка мог оказаться дилером и подкидывать героине колёсики из своего личного мотива. Без этого всё кажется слишком простым и прямолинейным.
Раскрыть тему в одной фразе в конце рассказа это уж слишком самонадеянно в финале. При том что её связи со всем остальным текстом я не нашел.
Рассказ с нераскрытым потенциалом.
Мой голос за 1 работу
Я вам так скажу - когда, казалось бы, что про всё уже написано, то такие темы, как "Танцующий на лезвии улыбки", или "Между левым и завтра", дают шанс авторам извратиться и всё же прошмыгнуть в аннналы. В данном историческом финале Второго турнира попасть в эту трудноуловимую струю второму автору не удалось. Его рассказ пошёл другой протокой, более спокойной, и лично мне более близкой и понятной, но упёрся в тупик развития сюжета (как-будто нарошно), и по заданию в итоге не вытянул (тема, жанр). Вышло там что-то не особо внятное - грубо говоря, про эпизод в жизни безликих провинциальных клоунов. Привлекает там не сюжет, а междустрочная тоска, и пусть приземлённая, но доброта. Мне приятнее было прочесть этот второй рассказ. Он проигрывает по условиям, он слишком повествовательный, и он вяло кончается. Его не захочется перечитать через много лет. Но он про привычный мир солнца, добра, и простых человеческих отношений, пусть и между работниками циркового жанра. Мир, где ново-пассит это мощное лекарство, а ревность смывается, как детский мел на асфальте. Где глюки чисты и невинны, и не заставляют пробираться сквозь кровавый дождь и хруст зрительских чипсов-попкорнов-суставов.
Но нет, здесь такое не сможет выиграть. Здесь победит мясомесиво. Потому что погружение, потому что отвратительно. 1й текст по итогу как-то убедительней, именно своей бредовостью. Что это всё такое, я так и не допёр, ибо крепче спирта не употребляю, и Кастанеду давно не читал. Хотелось мне загнать для себя смысл в какие-то осязаемые рамки, и вышло так: Артист, Художник, Клоун видит себя в реакции зрителей, как в зеркале. Он живёт во мнении тех, для кого творит, но и владеет поэтому ими. В данном случае он ненавидит своё несовершенство, и что-то ещё ненавидит, и проецирует это на зрителей, которые покорно повторяют его смертельный танец, символизируя его агонию и беспомощность. Трудновыразимые ассоциации. Но боюсь, поиск тут чёткого смысла - это как разглядывать кучу осенних листьев и выискивать в ней рисунок лица человека. Скорее, в тексте предполагалось (и вполне получилось) показать атмосферность и общую неудовлетворённость плюс кровищу (как самый верный инструмент для шока и отвраземерзощения). Кстати, показалась мне здесь эта кровища слишком однообразной для глюков. Короче, текст получился очень плотный, хорошо ложащийся в задание, делический и иррациональный. Вынужден голосовать за него.
Оks
(»)
25 июл 06:50
Очень понравилась первая работа, преподношением, загадочностью, ходом развития событий, интеоесным раскрытием темы, символикой.
На фоне первой работы, вторая просто тускнет, читается как банальный триллер или драма.
Голос за работу 1.
Первая работа-это и есть психоделика,будто увидел происходящее воочию.
Автор очень четко передал гениальность артиста,через полное слияние со зрителем.И одновременно внутреннюю его трагедию.Это по-моему верх психоделики.
Работа номер два,это скорее трагедия артистки,частный случай ее зависимости и безумия.Мне кажется тема не раскрыта.Всего лишь ,фраза:
надеюсь, диагноз будет таким: порезы лезвием улыбок.
*
Мой голос работа 1
Это как нектар для пчёлки, как Джульетта для Ромео, как конфетка для сладкоежки, как наркотик для наркомана. Работы, которые стоят внимания. Всем спасибочки.
Голосую за 1
Я от первой работы просто пищу от восторга! Меня пробрало до глубины. Тем более, что я обожаю такой жанр. Описания безумно интересные. Тема раскрыта полностью. Немного перебор со швами, часто повторяется, но и это не испортило картину. Мой голос, естественно, за 1 работу. Про вторую - у меня ощущение, что нас надули. Автор изящно слился
Победа Работа №1
Победа Романистка 3 эльта
Правый внук 0,5 эльта
Отредактировал(а) Романистка, 27 июл 20:07
39 
39 
39
1
美
Проза
.
Назад к топикам
Мой Герой
Главная
20 | 
10
